Дарья Стрельцова

 
 

Н а т а ш а

 
 


Он даже не трепыхнулся.

Вцепившись в крыло, она мчалась по двору чёрными штрихами: взрезала гущу ландышей, оттолкнулась от борта песочницы, перемахнула колышки забора, дважды коснулась опасного тротуара.   

Охотиться она умела. Так просто сделать вид, что ты — ручей, текущий мимо голубей, по камешкам, что они заглатывают. Мгновенный бросок в сторону — и бежать, прыгая по сырой траве, высоко неся застывшую жертву, бежать быстрее от топота и сжимающих воздух воплей: «Держи её! Давай наперерез, в подвал не пускай! Ээх!»

В подвале она сразу успокоилась: из темноты послышался писк, похожий на скрип старых качелей. Её бы напугала тишина.  Такая, словно морозный ветер снова ворвался и выдул из слепышей их некрепкую жизнь. Шипение сменило скрип: котята учуяли новый запах. Она придушила голубя и легла неподалеку от гнезда. Первым подошёл старший, самый крупный, доставивший ей больше всего мук, за ним осмелились все остальные. Вдруг она насторожила уши, вытянула чёрно-белое тело и прыгнула снова наверх, к свету, оставив мелких самостоятельно мять и мусолить, чихая от перьев, лезущих в нос.

«Мули­-мули-мули!»

С этого призыва начинался каждый день в нашем дворе.  Около угловой парадной с раннего утра возникало столпотворение.  Окрестные кошки, победоносно задрав хвосты, мчались  к парадной на завтрак, а жильцы торопились по своим делам, пытаясь не наступить в молочное блюдце и не поскользнуться на серебряной кильке.

Полосатые и пятнистые, в манишках и носках, местные коты завтракали тут регулярно и досыта. Запасы молока и кильки у Наташи почему-то были бездонными. Мы никогда не видели, чтобы она ходила в магазин. Мы вообще не видели её нигде, кроме скамейки возле угловой парадной. Она сидела на краешке, не доставая ногами до земли. Покачивалась в такт какой-то мелодии и время от времени тихонечко подпевала ей на одной ноте: «Мули-мули-мули!» И тогда одна из кошек, чёрная, в белых носочках, мягко вспрыгивала к ней на колени, и Наташа надолго замолкала, погрузив  сморщенные узловатые пальцы в тёплую шерсть.  Свою любимую она опознавала по мурлыканью и наощупь.  Её руки, вечно покрытые рыбьей чешуёй, сомневались и подрагивали, нащупывая дверь, за которую нужно было выйти, ступеньки, стену дома, грязные миски, потом скамью, на которую она, наконец, с облегчением садилась и больше уже никуда не вставала.

Наташины глаза ­— слепая муть в треугольниках сложившихся век — почти скрывались под низко надвинутым на лоб затертым зелёным платком. Раньше на нём были какие-то узоры, которые сейчас выглядели грязными разводами.  Когда кто-нибудь, присев на скамеечку, заговаривал с ней, она охотно отвечала слабым нежным голосом и всё кивала головой, глядя прямо перед собой. От неё сильно пахло рыбой и ещё чем-то затхлым, поэтому мы зажимали носы и разбегались, крича: «Фу, кошатница Наташа!»

Нас она, казалось, не слышала.

Других взрослых мы не смели называть по именам — к имени прилагалось ещё что-то, обозначающее статус: тётьЛюба, бабМаша. Они иногда тоже посиживали на лавочке, но чаще сновали туда-сюда с малышом в одной руке и с авоськой — в другой.  У Наташи не было ни важных дел, малышей, ни авосек, а потому  с ней  можно было не церемониться.

 «Мули–мули–мули», — услышали мы и побежали к скамейке.

— Наташа, можете не звать свою Мулю. Её большие мальчишки убили.

— Да, точно, забили палками до смерти. За то, что голубя схватила.

— Вон она под кустом валяется, воон, смотрите туда, видите?  

— Она с утра там валяется дохлая. Они всех ваших кошек поубивают.

Окружив Наташу, мы смотрели на неё. Ничего не выражающее лицо было глубоко изрыто морщинами, словно кожура грецкого ореха,  а тусклые немигающие глаза смотрели в одну точку. Мы молча ждали. Она раскачивалась, беззвучно шевеля губами. Сухие дрожащие руки сновали туда-сюда по скамье, разглаживая прокрашенные трещины.  

Тень, вынырнувшая как из-под земли, обвилась вокруг её ног. Наташа быстро нагнулась, шаря рукой. Чёрно-белая кошка заурчала и ткнулась ей в ладонь. И тогда по глубоким бороздам Наташиного лица потекла вода. Она не плакала, не всхлипывала.  Просто шла и шла вода, прозрачная и блестящая,  стекала по одним и тем же бороздкам  и капала на асфальт. Туда, где умывалась невредимая Муля.

Через час мы собрались у магазина «Галантерея». Все сумели выпросить деньги на мороженое. Рыжий Колька зажал, было, двенадцать копеек, но получил по рёбрам и одумался. Гораздо дольше, чем собирали деньги, мы мучили продавщицу, заставив её показать нам все платки, которые были под прилавком:

— Давайте возьмём вот этот нарядный, у неё же старый-престарый, пусть станет красивой.

— Зелёный-красный-жёлтый? Да это светофор какой-то, давайте вот этот, синий, с бахромой.

— Да ну, бахрома же в глаза лезет, цепляется везде.

— А вот ещё белый.

— Маркий, как она тебе стирать-то его будет?

— Смотрите, вот тут ещё серый, с голубыми цветочками.

— Незабудки это.

— Во!  Давайте этот купим, точно.  Под цвет глаз.

Наперегонки мы промчались мимо лифта — прямиком на четвёртый этаж. 

— Чего вам? — дворничиха тетя Лида уже с утра была выпимши.

— Наташу позовите!

— На кой вам она сдалась? Че случилось-то? — Она закрывала собой длинный коридор, по стенам которого висели санки со спинкой и велосипед. Голая лампочка под потолком горела даже днём, но конец коридора  всё равно терялся во мраке.

— Ну позовите, пожалуйста, очень нужно!

— Наташа, выходи давай, там к тебе пришли! — Зычно крикнула она, и ушла обратно в квартиру, по дороге равнодушно хлопнув рукой по двери одной из комнат.

Наташа нерешительно подошла к порогу, прошуршав рукой по стене. Мы не сразу узнали её в домашнем: седые волосы собраны гребнем, а прохудившаяся кофта потеряла половину своих пуговиц. Она ждала, беспокойно поводя глазами выше наших голов, а мы мялись, подталкивая друг друга. «Наташа, мы вам подарок принесли. Вот, возьмите, это вам», — рыжий Колька протянул ей пакет. Она не взяла, просто стояла. «Вот, возьмите, это вам, носите на здоровье», — настойчиво повторил он, взял её руку и вложил пакет. Мы сразу попятились и закрыли дверь между собой и оставшейся там Наташей. Щёлкнул замок, мы просыпались вниз, как горох со ступенек, забыв проехаться по перилам. Этот вопрос стал самым важным: «Будет носить? Не будет?»

С этого дня мы в портфелях таскали к угловой парадной курицу и котлеты, припрятанные с ужина — Наташа выходила по-прежнему в старом платке.

Мы собирали со всей округи котов и приносили ей на перекличку: «Смотрите, Наташа, вот Рыжий, вот Машка, а вот и ваша Муля, они в порядке». Коты икали от сытости и норовили ускользнуть от нашей любви, пошуршать спокойно в песочнице — Наташа надевала старый платок.

Мы подолгу сидели с ней на скамейке и наперебой рассказывали, какое странное природное явление было сегодня на математике: ручки с парты начинали падать сами собой: сначала у одного, потом у другого. И падали они долго, пока не сорвали урок — Наташа в старом платке раскачивалась и улыбалась, глядя перед собой.

Умерла Наташа в первые заморозки. На асфальт, подёрнутый ледком, вынесли две табуретки, одна из них была с дыркой посередине — зимой в неё снова ёлку поставят. Четверо мужиков, накинув на плечи полотенце, вынесли и опустили на табуретки гроб.  

Несколько соседей вышли проводить её.

— Прибрали всё, полы за покойницей вымыли, оплакали. Уборки было немного, вещей-то у неё было — всего ничего. К похоронам загодя приготовилась, не обременила никого. В шифоньере свёрток лежал: деньги,  ночнушка, заштопанная, но чистенькая, тапочки с картонной подошвой, косынка на голову.  Мы и обрядили её, покупать ничего не пришлось, — доверительной скороговоркой нашёптывала соседке дворничиха Лида.

— Хороший человек была, мухи не обидела. А сколько горя выпало, — Татьяна Николаевна из тридцать седьмой куталась в тёплую кофту, отстраняясь от Лидиного перегара.

— Да, детей ещё маленькими схоронила. Думаю, потому и не помирала долго так, — закивала растрёпанной головой Лида.

— Почему? — Удивилась Татьяна Николаевна.

— Так неловко помирать-то, когда хоронить некому, — Лида положила с краю надломленные гвоздики.

— Ну, некому и некому, тут дело такое. А смотри, детворы-то сколько пришло  — Татьяна Николаевна обернулась.

Мы подходили по одному и клали цветы. Скоро стало не видно простыни, которой была накрыта Наташа. Белая простыня, посветлевшее, прозрачное, будто восковое, лицо. И только косынка на Наташе была серая, с голубыми незабудками. Под цвет глаз.