Елена Рыкова

 

На три октавы ниже нашего

 
 


Дом был маленький — комната и веранда. Сбоку — пристройка-туалет. Раньше стояло ведро под рассохшимся деревянным стульчаком, теперь — биоунитаз с фиолетовой лампочкой. Тётя Галя штопала в комнате, сестра её Василиса возилась на веранде, где была плита, и так как больше всего на свете они любили ворчать на Лизку, то ей находиться в доме была сплошная мука, и сидела она весь день в огороде на диване-качалке.

Не было у тётьГали детей, а у Лизки — родителей, взяла она девочку на воспитание, и воспитывала её посредством внушения чувства вины за потраченные усилия. Васька — та была помягче, и утром у неё можно было спросить:

— Василисочка Игоревна, а ты мужа своего любила? А за что любила?

— А за то, Санночка, как он курицу ел, — отвечала Васька, хлюпнув чаем, — приготовишь в духовке, она аж сладкая, мясо от кости отстаёт. Он ест, ест, а самое вкусное — потрошка подпузные, крылышки, гузку, иногда даже хрустящую кожицу, - к косточкам откладывает. Это у него были отходы. Я смаковала, доедала. За то и любила.

Лизка слушала и не понимала ни почему доедать вкуснее было, чем целое есть, ни почему Васька её Санночкой зовёт. Но после её рассказов про покойного мужа было так хорошо сидеть в огороде и мечтать «о нём».

До восемнадцати оставалось четыре года, а тогда можно будет выйти замуж и уехать. Вопрос только за кого, да и это не так важно, главное — чтобы было у него побольше денег, чтобы любил он её, как Васька своего мужа, и чтобы покупал наряды, машины и драгоценности. Ещё косметику дорогую.

Вот приедут они в Москву к осени, пойдёт Лизавета с Батошей гулять, поводок, наушники, сядет на качели на пустой детской площадке, а на лавочке — он. Нестарый, но в возрасте, лет двадцати, лицо бледное, вытянутое, виски уже седеют.

Дом гудел, закручивался ежедневный тёткин скандал.

— Опять платье рваное, это ты где лазишь? А шорты? Всю жизнь на нееёпотратила, и никакой… — визжало из комнаты.

— А ты мне побольше одежды в переходе в ларьках покупай! У платья швы от стирки рассосались, я-то причём? — крикнула Лизка.

— Баловуша она у тебя, вот и получай, — неслось из кухни, — эх, жалко, сейчас не принято, я б её ремнём, да и все..

— Ой, молчала бы, ремнём! — Дразнилась комната. — На себя смотри, всю жизнь в служанках у своего сантехника! Стелилась перед ним, пока он синячил, не зря я в церковь ходила свечки ставить, чтоб он помер! Сейчас живёшь хоть для себя спокойно!

Виски значит седеют, а губы — как у Джастина Бибера. «Отчего ты грустишь?» — «Я увидел тебя давно, ещё весной, и вот теперь хожу смотреть на жёлтый квадратик асфальта — свет из твоего окна». ТётьГаля, конечно, будет говорить, что он обдирыш и лоботряс, партия «ниже нас на три октавы», но потом, когда узнает, что он сын олигарха, того сутулого, что купил фабрику и музей, как там его фамилия, неважно.

Лизка подцепила передними зубами заусенец и, мечтая, медленно тащила его вниз, оставляя на указательном пальце красную полоску. Потом попыталась кусануть безымянный, но там было слишком больно, и она оставила его в покое.

— Лизка! Это ты, чумища, варенье сливовое съела с прошлого года? — заскрипела веранда.

«Ну вот, завела тетьГаля Ваську, сейчас начнет на мне зло срывать».

— Не трогала я твоего варенья, нужно оно мне, у него привкус жестяного ведра!

— Откуда ж ты знаешь, какой у него привкус, если не трогала? Хотела я пирог испечь, что теперь в начинку заливать, а? Там сливы были желтые, янтарные, хоть бусы низай да на шею весь. Так и будешь век ходить на сытых ногах, обжора малолетняя, ремень по тебе плачет!

Лизка хотела продолжить мечтать, но — было обидно. Она скинула Батошину голову с колен, прошлась до забора. Там в кустах жасмина стояло на досках старое зеркало, чёрное по бокам. Оно было Лизе по пояс, только ноги и видно. «Какие же сытые? Нормальные у меня ноги. Икры кругловаты, но это ж генетика такая, куда мне деться-то?» — думала Лизка, уязвленно подрагивая жиденькими хвостиками за ушами.

— … что нашла-то, непонятно? Кривой как знак вопроса, бледный, словно картофельный росток, а носилась с ним, будто он Ален Делон..

— … как матрешка в матрешке жили, ведьма ты древесная… - скандал в доме выходил на новый звуковой уровень, — а ты — не ровня, не ровня, у самой-то небось давно все заросло, где тебе….

— кто кричит? Я не кричу, я спокойно говорю: шалава была, шалава и остаешься… Ша-ла-ва!!

Охнули, задребезжали у веранды окна, хлопнуло, как тряпкой по голой спине, и потом зарыдали, затряслись балки хлюпкой крыши: Василисочка Игоревна плакала, мыча по-коровьи. Тётка торжествовала в комнате.

Над забором появилась рыжая голова. Это был сын охранника СНТ «Лютик» Мишка. Совсем взрослый — семнадцати лет. Мишка красиво хрипло матерился, сплевывал шелуху, курил, отводя руку вправо, закидывая голову вверх. Живот у него был впалый, волосы грязные, по плечам — не веснушки даже, а оранжевая вязь, будто иероглифы какие. И мопед у него был страшный — колёса разные, крылья от велосипеда, сиденье из жигулей — мутант, а не средство передвижения.

По вечерам в СНТ собирались в двух местах — под лампочкой и на плитах. Лампочка горела возле единственного магазина. Бетонные плиты были сложены на заброшенном участке возле пруда. Лампочка была более выгодной точкой, потому что магазин работал круглосуточно. Но на плитах можно было с удобством сидеть большому количеству народа. Мишка и другие играли на гитаре, ржали, галдели. Лизка видела их гулянки мельком — если поздно вечером тётка спохватывалась, что кончился хлеб. Тогда она шла под лампочку, просовывала деньги сквозь решетку (дверь магазина уже была закрыта, работало ночное окно), просила батон и понимала, что болтающие и харкающие замолкли и глазеют, затягиваясь сигаретами. Она хватала хлеб и бежала; как раскаты отдаленного грома, ей вслед нёсся хохот.

Батоша увидел Мишку, закряхтел, слёз с дивана-качалки, подошёл к яблоне и лениво тявкнул. Лизка голову не замечала, потому что правда состояла в том, что она днями напролёт ждала этой головы. А когда голова появлялась над забором — не могла туда смотреть: пекло, как в бане. Это как на огонь сварщика уставиться: ослепнешь.

— Дура пучеглазая, — сказал Мишка. — Что, в зеркало на свою жопеню любуешься, уродина мелкая?

И сорвал пару слив с дерева.

— ТётьГаль, тут хулиганы наши фрукты воруют! — что есть силы заорала Лизка.

Из окна комнаты высунулись пергидрольные тетьгалины кудри:

— Ах ты, сотона! — Мишка закинул голову и расхохотался. Лизка увидела розовый мазок зажившей ссадины на подбородке.

— Сливу нашу абрикосовую красть сповадился, бельмо ты глазное! — Батоша получил ворованным фруктом по мохнатой спине, заныл.

— В голове две извилины, нищеброд тощий! — Мишка послал воздушный поцелуй и исчез.

Вечером намокла от росы трава, затрещали цикады. Лизка не хотела идти в дом, хоть помирившиеся тётки кричали уже три раза и даже чем-то угрожали. Мысли её сбивались на Мишку. Про бледного, богатого, с губами Джастина Бибера она мечтала на быстрой перемотке: «выйду я за него замуж, а дом у него большой, не дом, а вилла. Мать его меня не примет, прописывать не захочет, а отцу-олигарху я понравлюсь, он скажет: «Идите в МГИМО». И наймёт мне водителя. Сяду я в машину, гляну: а там Мишка. Так и не выучился, таксистом стал. Едем-едем, он и говорит: «Я в салоне не курю, выйдем-ка со мной». Ну, я выйду, о блестящий бок лексуса (или что там бывает?) облокочусь, и буду смотреть, как он курит. А он руку мне на живот положит, вот так проведёт, и скажет: «Ответь мне, Лиза, на вопрос: почему уже столько лет я схожу по тебе с ума?», а потом поцелует и шепнёт: «Я дразнил тебя, помнишь? Что попа большая говорил? За это прошу прощения».

Лиза застывала, и перекручивала в голове туда-сюда момент, когда Мишка приближает к ней свои африканско-пухлые губы — до бесконечности. А внутри у неё булькала лава, как у большого вулкана, залившего красивый город Помпеи.

Почистив зубы, она легла в кровать на живот, и достала из-под подушки телефон. В комнате рядком стояли три кровати, в ногах у каждой по табуретке, чтобы складывать одежду, — как три восклицательных знака. Тётки, накрутив бигудей (и для кого, спрашивается, старались), перекидывались руганью, но к вечеру уже вяло.

— ..увидел мечеть, и говорит: «красивая мусульманская церковь»! Я помню, было такое, не отпирайся, мне с моим педагогическим это как железом по стеклу, же-ле-зом! Он в тот момент умер для меня…

— Ох, твоя на Мишку этого засранца зарится, все пальцы себе изжевала вон, что я не вижу что ли, выскочит она за него — два притопа три прихлопа — отомстит тебе за все мои мучения.

— Типун тебе на язык, идиотка, я в церковь пойду свечку поставлю, чтоб у него что со здоровьем случилось, чтобы он подальше от моей Лизаньки держался.

«Пузик! — писала Лизка смс однокласснице Лене Пузиловой. — Тут такое! Просыпаемся — одежда порезана в куски! Тётки орать, бац — ещё и фамильное серебро украдено. Вызвали полицию. Участковый говорит: это банда Мишки Смелого, они байкеры, их вся округа боится. Сейчас легла спать, вдруг камушек в окно. Я халат накинула, в сад вышла. А я похудела — ноги стали тонкие, как палочки, в халате красиво смотрится. За яблоней Мишка этот стоит. Сливу жуёт. «Поехали со мной в Анапу», — говорит. И лицо своё приближает. А я отворачиваюсь, нет, говорю, не могу я тетку бросить. И тут полицейские сирены вдали. Я бегом в дом, а сердце стучит, из горла прыгает».

— ТётьГаль, а что, интернет кончился у нас? У меня эсэмэска не отправляется по вотсапу.

— Твой интернет тут жрёт как лошадь, слушай, — зевнула тётка, — я что, нанималась тебе на вайфай работать? Только и знаешь, что в своих контактиках сидишь, дармоедка!

Лизка попробовала отправить эмтээсом, но текст получился длинный, дорого выходило. Она вздохнула, сохранила эсэмэску в черновиках и спрятала телефон обратно под подушку.