Елена Посвятовская 

 

Жила Лиса в избушке

рассказ

 

Галина Хайлу, «Зима»


***

В канун ноябрьских мама забрала Лису из садика пораньше. В синих сумерках так весело было хрустеть снегом, давить валенками алмазный блеск под фонарями. У Лисы валенки, а вот у мамы, ах, у мамы — оленьи унты настоящие, отделанные сверху разноцветным бисером: на чёрном фоне летят по кругу серебристые олени между зелёными ёлочками, на бархатистом небе там выпуклые звёзды золотом, а земля волнистая, как море, так, наверное, сугробы показаны. Особенно хороши ёлочки — плотные, стеклянные. «Вот вырастишь…» — говорит мама. Лиса вздыхает: сколько же ещё расти, чтобы унты, красные клипсы, курить в солнечных очках на пляже. Между фонарями Лиса ускоряется, тянет маму за руку: скорее под свет — скрипеть снежными звёздами. Серый забор в толстенном инее кренится к дорожке. Лиса успевает проехать варежкой по нежной игольчатой замше.

Одно счастье набегает на другое: дома сейчас сладкую колбасу делать, шоколадную, мама обещала, три дня потом в садик не надо, в воскресенье на демонстрацию с папиной экспедицией, шары, флаги потрескивают, мимо трибун по площади, ура, товарищи, урррррааааа, сладко замирает сердце, вечером гости-гостинцы, шум-гам, звон вилок, пахнет едой и белой сиренью, курят на кухне, Лиса в туфельках, а по ним форточный холод, крутятся катушки магнитофона, «как единственной на свете королеве красоты».

— На прогулке они плюнули Вадику прямо на пальто. Плевки сразу замёрзли. Я ему палочкой их потом отковыривала.

Мама качает песцовой головой.

— Не разговаривай на морозе, — говорит мама.

Ну, какой же это мороз? Весь мороз впереди, Лиса помнит с прошлого года. Каждое утро в семь часов папа бросается к радио, крутит ручку, машет рукой: тише, ребята, погода. Ребята таращат глаза, понимаем мол, пружинят на тихих цыпочках, пока прогноз по районам. О погоде в городе в самом конце, мама застывает совсем, минус семнадцать сегодня.

Дом деревянный на восемь квартир. Долго стучат ногами у порога, отряхивая снег. Мама расстраивается: кто-то расплескал воду, пока нёс с колонки — крыльцо обледенело, скользит. Бабка Клиросова, не иначе. Бабка старенькая, дверная пружина трудная, что поделаешь.

— Хорошо не помои, — бормочет мама.

Пока ждут папу с работы и Олю с музыки, принимаются за колбасу. Лиса радуется, что начали без Оли, так ей и надо, музыканша выискалась.

— Мамочка, я открываю печенье? — поёт Лиса, уже стянув скользкую жёлто-красную обёртку с «Юбилейного».

Знак качества похож на безголового человечка, руки-ноги в стороны, как в садике на зарядке. Ровненькие ряды печенья туманно просвечивают за вторым матовым слоем.  

— Без меня? — кричит Оля, пробежав в валенках на середину кухни.

Мама топит в кастрюле желтые бруски масла с какао, молча распахивает глаза на эти валенки в кухне, Лиса неодобрительно качает головой: совсем уже эта Оля.

Та в сердцах швыряет на стол серую нотную папку с разлохматившимися завязками, убегает в прихожую. Оттуда уже возмущается, кричит, кричит. Лиса трогает папку: морозная какая, запотела даже, тиснёный переплёт пахнет клеем.  

 — У ле-са на о-пу-шке, — Лиса ломает печенье в эмалированную миску.

Бьёт в такт пятками в колготках по ящику, на котором сидит, он повыше табуреток, и сделан папой специально для Лисы. В ящике много чего: банки со сгущёнкой, вареньем, печенье, чай, сухое молоко, свечи, скатерти с полотенцами.

— Жи-ла зи-ма в из-буш-ке, — подхватывает тоненько задавала Оля.

Она рядом на досочке мельчит грецкие орехи, красные пальцы ещё не отошли с мороза. Сёстры приглядывают друг за другом, советы дают. Мама улыбается от плиты, но ко второй строчке уже с ними:

— Она снеж-ки со-ли-ла в бе-рё-зо-вой ка-душ-ке…

Что за чудо-песня, что за вечер!

Прибежала Антонова из 5-ой, нашумела, накричала: мясо в город завезли к празднику, сидите тут, завтра во всех магазинах давать будут, много мяса, на всех должно. На Антоновой розовый стёганный халат с круглым воротничком, невесомый как будто — глаз не оторвать — счастливая эта Антонова, хоть и крикуша.

Мама кивает: знаем-знаем, завтра решили в шесть утра идти, но не на Пятак, там весь город будет, к себе пойдём, в семнадцатый магазин — поближе греться бегать.

Антонова возмущенно перебивает маму, хватает у Лисы из миски ломанное печенье:

— Какое? Мой вон сейчас уже пошёл, в семнадцатый и пошёл, беги к нему вставай, там народ решил с ночи занимать.

— Мишу дождусь, — волнуется мама.

Мясо Лиса любит, уважает очень: и в пельменях, и с картошкой, и жареное, вот только варёное — беее. Мясо — страшный дефицит, почти не бывает в магазинах, а когда бывает надо несколько часов в очереди торчать. Даже ей, маленькой. Мама толкает её к прилавку: я с ребёнком. Тогда и на Лису дают товары. Но ночью в магазин! Лиса заглядывает маме в глаза — а я, я пойду?

— Все пойдут, – решает папа. — Только утром. Я займу на вас, предупрежу очередь, а вы утром подходите к открытию.

Папу провожали всей семьёй. Он утеплился, как мог: несколько свитеров, унты лётчицкие, из чёрной овчины на ремнях. Мама грустно смеётся и проводит ладонью по пуговицам тулупа. Лиса кружится с его меховой шапкой в руках, что-то говорит ей, поёт.

— Па, ты чё прямо всю ночь на улице? — не верит Оля.

— А что делать, дочь? Мясо хочешь? — глаза папы смеются.

 — Да, но мне тебя жалко, — Оля морщит нос.

Папа притягивает за шею долговязую Олю и маму: девочки мои. Красная от ревности Лиса проталкивается к его ногам, обхватывает их, не выпуская из рук шапки.

 

 

***

Шоколадное месиво с орехами и печеньем остыло, и мама лепит из него колбасу. Тихонечко мурлычет под нос, а сонная Лиса за столом склоняет рыжие кудри то вправо, то влево, любуясь ею. Русые волнистые волосы, прихвачены невидимками за ушами, лёгкий ситцевый халат, как подошёл бы ей тот стёганный, антоновский, а руки, её белые руки взлетают, повисают, волнуются.  Ногти запилены остренько, а когда мама разрезает полиэтиленовые пакеты, чтобы заворачивать в них колбасу, её рот движется в такт ножницам, помогает им. Лиса щёлкает маленькой челюстью, повторяет.

За маминой спиной в чёрном окне висит луна.

Пришла Оля с книгой в руках, зевнула: скоро? Мама выкладывает остатки шоколадной массы на полиэтиленовые дорожки, и вот он сладкий миг: протягивает кастрюлю девочкам — доскрести, долизать коричневую прелесть по стенкам. Там специально много, ах, мама.

Оля уже давно мирно посапывала, а Лиса всё вертелась рыжими кудрями по подушке, вздыхала и раздумывала, что вот не было человека, её, например, Лисы, а теперь она есть, сотворилась, живая и тёплая, из черноты какой-то, та сомкнулась за её спиной и колышется немного студнем, потом затихает, точно круги после камня на ржавом торфяном болотце у бабушки. Лиса помнит себя с двух лет. Её первое воспоминание: кто-то идёт по заснеженной дорожке от подъезда к сараям, может, даже папа, может быть, мама отправила его туда за замороженными булочками с брусникой. Она смотрит на эту дорожку со стороны и немного сверху, как будто она — фонарь, и отчаянно пытается понять, откуда она взялась, что было до неё, раньше, что там в этой бездне за спиной, почему она ничего не помнит, и куда летит эта ослепительная жизнь — но спросить невозможно — она не умеет говорить. Когда научилась, то мама не понимала, о чём она, и Оля закатывала глаза и обидно крутила у виска. Несколько раз с разных сторон заводила Лиса разговор, но ответа не добилась. Даже папа развёл руками: не может человек помнить себя в два года.   

 — Ой, выдумает же, — смеется мама.

Вот и остался вопрос на её подушке. Выходит, она умнее Оли, умнее мамы с папой? В школе скоро должны объяснить, решает Лиса, и о чёрных безднах, между которыми живут они, люди, и о том, почему так сверкает под фонарями снег.

Дальше она думала о том, что всё-таки слабый человек этот Вадик Вьюн, и прилип к ней, как банный лист, не оторвать, и вовсе она не нанималась от него плевки отколупывать, из жалости просто, у нее своя личная жизнь, ей вообще завтра за мясом.

Ночью Лиса проснулась от тихих разговоров на кухне. Прошлёпала, посмотреть, но до кухни не дошла, остановилась, когда слова стали отчётливыми. Слушала с закрытыми глазами, маленькое приведение в длинной белой рубахе.

— Мяса, сказали, много, должно, должно хватить. В центре костры у магазинов жгут, греются. Ну, мужики услышали, собрали вокруг ящики, деревяшек каких-то, и тоже запалили. Только сгорает влёт, за поленьями вот по очереди ходим. Народ подружился, легко друг друга отпускает чаю попить. Завтра всё же пораньше давайте, чтобы пустили в очередь. Может, ещё под утро приду.

— Думала завтра готовить весь день, праздник всё-таки.

— Не получится, милая, народу много, весь день простоим. Это точно. А готовить, что готовить, придём — мяска поджарим.

Мама смеётся тихо и счастливо. Лиса поворачивается и, не открывая глаз, идёт в кровать.


***

Утром были дружные. Закутались, как будто январь на дворе. Лиса послушно натянула на колготки две пары рейтуз, перехватила их на поясе обычной резинкой, чтобы не спадали, загнула края вниз, жирный валик вокруг талии.

— Ничего-ничего, свитерочек сверху, — подбадривает мама.

Вдобавок ко всему поверх шубы мама завязала пуховый платок крест-накрест: просто дойти, доченька, в магазине снимем сразу. На улице нежный мороз — только по глазам ударил легонько. И платок, и горячий сладкий чай на завтрак, хлеб с маслом превратили его в ненастоящий. Полгода назад Лиса обожгла ладонь до пузырей, в первый миг было также непонятно — жарко-холодно — всё вместе. Печальная луна над пухлой теплотрассой заливала безмолвный синий снег.

У магазина ускорили шаг — что там, как там? Почти бежали уже. Перед крыльцом догорали угли костра. Вокруг валялись деревянные ящики, на которых, видимо, сидели ночные дежурные. Ровно в восемь запустили. В гастрономе тепло — позорный платок долой. Где начало очереди, где конец, ничего не понятно, не видно, толпятся, качаются люди-деревья, гул магазинный.

— Граждане, все знают свою очередь, становитесь, как стояли.

— По два кг в руки. В лотке сколько? Ну, человека на четыре, на пять.

— В кассу вроде не гоняют. Прямо там платить.

— Не обрезаю, нет. Ну, если совсем уж жёлтый. А так с жирком и через мясорубку.

— Самое главное, взбить фарш. Вот тогда воздушные. Это самое главное. Как чем? Ручками. Месить, месить.

— Иди вон туда к батарее. К девочке. Постой там, — мама волнуется из-за давки, прижимает Лису к себе. — Хочешь шапку снимем?

— Это моя дочка, — женщина впереди обернулась. — Иди-иди, познакомитесь с ней.

Всю жизнь мечтала, думает Лиса, проталкиваясь к батарее. Девчонка Лисе вообще не понравилась. Пухлая какая-то, смотрит ехидненько. Под меховой шапкой у неё ещё белая пуховая, Лиса мечтает о такой, у неё самой платок простой под шапкой — воображала, а не девочка. На Маринку Мацышину похожа. Та в прошлых гостях съела с торта все шляпки от грибков, торт заказывали, не государственный, перемазалась жёлтым кремом, и пошла играть на пианино, ну, как играть — елозила масляными пальцами по чистым клавишам, Лису затошнило даже. Дома заявила маме, что больше в гости не пойдёт, по крайней мере, туда, где Мацышина.

Два раза бегали с Олей домой: в туалет и перекусить.

— Оля, а ты хотела бы быть… — Лиса пинает валенком мёрзлый комок.

Он полетел неожиданно далеко по утоптанной снежной дорожке. Лиса с интересом следила, где он остановится, уворачиваясь глазами от жёлтых собачьих меток.

Дома одни быстро открыли форточку, и Оля залезла поварешкой далеко вдоль подоконника нагрести снега, чтобы чистый. Лиса уже плеснула сгущенки в две пиалки, облизав банку, ждала снег сверху. Ели медленно, молча, только ложек перестук.

— Докажь, как мороженое.

— Угу, — подтверждает Оля.


***

— Мам, ну, когда, — ноет девчонка впереди, раскачивает двумя руками материн локоть.

— Десять человек осталось, Аллочка, — приглушая голос, уговаривает женщина.

Лиса тоже устала, шесть вечера уже, но держится с достоинством, презрительно смотрит на толстушку: позорница, так ныть. Прислоняет лоб к витрине холодильника, тот гудит тихонечко, внутри скучные пирамидки из маргариновых пачек, кости в лотках. Но интересное уже просматривается за его мутноватыми стеклами — рядом с продавщицей в засаленном фартуке огромный пень, на котором иногда рубят мясо прямо при людях. Но сейчас мясо выносят откуда-то на лёгких железных лотках, уже разрубленное и разложенное по порциям, и пень пустует, весь в костяных кровавых крошках. Лисе жутко, но глаз не оторвать. И всё сильнее тянет этими лотками с мясом, ещё так пахнут железные поддоны в молочном, мокрые от молока, такой странный тёплый запах.

— Я в туалет хочу, — вдруг решает Аллочка.

Женщина всплеснула руками, склонилась к её лицу, горячим шёпотом что-то быстро-быстро.  У Аллочки полились слёзы. Лисе её уже жалко: бедняжка-девочка. Между прочим, никакого туалета рядом нет — всё под сваи соседнего дома бегают.

— Да успеете, — вмешалась мама. — Десять человек ещё…восемь.

— Нас не пустят обратно, — женщина в растерянности смотрит на угрюмую толпу, покачивающуюся сзади. — Как пробираться…

— Да, бегите уже, — папа в сердцах мотнул головой в сторону двери.

Девчонка зарыдала в голос. Мать, схватив её за руку, с прощальным отчаянием взглянула на родителей, и они врезались в живую стену.

У продавщицы шапка ондатровая, а в горле халата кофта мохеровая, лимонная. Неожиданно она начинает работать быстрее: замелькали серые нарукавники, щёлкают счёты, над их костяшками Лисе уже видны мокрые распухшие пальцы с широким золотым кольцом, звякает мелочь в блюдце. Родители проснулись, оживились. Папа подготовился: достал деньги, зажал их в кулаке. Мама всё время поглядывает на него, строит жалобные рожицы, на девочку похожа. Лиса понимает — нервничает. Папа прикрывает глаза в знак поддержки: скоро-скоро, милая. Так он всегда.

Впереди три человека. Продавщица вдруг как заорёт:

— Мясо всё на прилавке. Один лоток. Больше мяса не будет!

Что тут началось.

— Старшего продавцаааа! — Лиса пружинила ладошками, зажимала и разжимала уши. — Заведующегооо!

Откуда-то скакнула тётка в цигейковой шубе вперёд всех, визжала морковным ртом, что это безобразие, где народный контроль, где всё мясо, руки она раскинула над последним лотком, как птица, охраняла его от всех. Кто-то расстроено сказал сзади: «Сволочи. Себе всё забрали. Ворюги». Лиса ощутила, что вся толпа заметно подалась вперед, такое движение — одно на всех.

— Валера, — зычно и спокойно крикнула продавщица. — Милицию вызывай.

В дверях за её спиной Валера в синем халате усмехался золотыми зубами, сложив руки на груди.

Мама совсем разволновалась, побледнела. Оля держала её под руку, вытянув шею, пересчитывала людей, мясо. Глаза её горели. Папа прижимал Лису спиной к коленям, иногда немного продвигаясь вперёд. Делал такой маленький шажок.  

— Нам не хватит, — мама горестно одними губами.

Папа молчал, не отрывая глаз от прилавка. Там на перекошенном алюминиевом лотке оставалось несколько малиновых кусков. Лиса тоже завороженно наблюдала, как продавщица подкладывала на полочку весов лист коричневой бумаги, сверху ещё один, чтобы в серединке перекрылись: так потолще — потом ведь мясо в них заворачивать. Сверху к большому хорошему мясу всегда кидали заветренный грязный кусочек жира или жил, кость иногда. Никто не спорил — много хорошего нельзя, чтобы всем по справедливости.

— Всё, мяса три килограмма, — продавщица вытирает руки о грязный фартук поверх халата.

Старичок впереди пытается засунуть мясо, кое-как обёрнутое бумагой, в авоську, но та крутится, не желая открываться, пальцы его дрожат. Мама с Олей первые по очереди. Мама теснит старичка, сердится:

— Вы отойдете уже?

Сзади гудят, напирают, плачет ребёнок. Откуда-то снизу вынырнула вдруг взмыленная женщина с девчонкой, платок съехал у неё с головы, глаза безумные. Ах, они и забыли о них совсем.

— Господи, — причитает женщина, не глядя на маму. — Господи, успели.

Теперь не видать им даже этих трёх килограммов, разнесчастных. Лиса с ненавистью смотрит на пуховую шапку под меховой.

— Неееет, — мама, вцепившись двумя руками в прилавок, вдруг сильно пихает женщину задом, выталкивая в сторону. — Не пущу, сказала.

— Чья очередь? — орёт продавщица.

— Они не стояли, — молит её мама, не обращая внимания на вой за спиной, на папины много рук, отдирающих её от прилавка.

Она изо всех сил держится за него и кричит, кричит.


***

Возвращаться было холодно. Папа отправил их вперёд, и Лиса с Олей, взявшись за руки, почти бежали, чтобы согреться. Белый шар луны больше утреннего, круглее. Никого вокруг — громко скрипит снег. Сначала Лиса ещё оглядывалась на родителей: мама шла совсем больными шажками, папа вёл её, обнимая за плечи, — но за поворотом они пропали, и Лиса сказала:

— Так маму жалко.

— Дыши в шарф, — не сразу откликнулась сестра.   

Сама Оля прикрывала рот варежкой.

— Оля, я тебе нравлюсь? — Лиса картинно поводит огромными снежными ресницами, край шарфа тоже в инее и пуховый платок у щёк.

Завидев у колонки чёрную гладь скользанки, Лиса разогналась, как следует, и с удовольствием проехалась почти до конца ледяной полоски. Да, что там мясо, главное, чтобы мама не расстраивалась, вот придут сейчас домой, будут ужинать, разговаривать, и всё забудется, чёрт с ним, с мясом.

— Мамочка, я есть хочу, — выбежала Лиса навстречу родителям.

Ей хотелось отвлечь их — ведь так всегда радуются, когда она хорошо ест. Но мама сморщилась в меховой воротник, снова закрутилась к папе на плечо, зашлась там в рыданиях:

— Ничего нет. Я же ничего…

Папа гладил её, смотрел на задранное вверх лицо Лисы, по которому волнами все эти рыдания. Оля застыла в дверях кухни, тихо облокотившись о косяк.

— Так, ждите меня, — вдруг завопил папа, сдёргивая с гвоздя ключи от сарая. — Никуда не девайтесь и не плачьте, хорошо?

Он осторожно отстранил маму и выбежал на лестницу. В раскрытую дверь уже снизу донеслось его:

— Ждите чудаааа!

Чудо было восхитительным. Папа притащил из сарая сотню пельменей и, не слушая маму, что праздник только завтра, варил их, напевая. Потом, покружившись в фартуке с большой дымящейся тарелкой, сделал шаг с подскоком к столу, где смеялись Лиса с Олей:

— По-то-лок ле-дя-ной, дверь скри-пу-чая…

— За шер-ша-вой сте-ной тьма ко-лю-чая, —  стучали вилками девочки.

Мама, милая мама, с припухшими от слёз глазами, махнула рукой и достала из холодильника шоколадную колбасу: пока едим, подтает. Лиса, вжав голову в плечи, мелко тряслась от счастья, тянулась своим компотом к взрослым рюмкам.

Соединили кружки, рюмки, стукнулись, папа сказал:

— Завтра великий день, девочки! Почти сегодня уже. Большой праздник — красный день календаря.

У всех горели щеки: у взрослы