Елена Посвятовская

 

Тебе и ежу погожу 

рассказ

 
 

 

На углу Восстания и Митавского Варя передумала покупать Нике ещё и мандарины: очередь в ларёк овощной, снег валит, пакеты, перчатки, кошелёк искать — целое дело — обойдётся Светлова без мандаринов. 


В Митавском переулке домов раз-два и обчёлся. Маленький, уютный, он кажется тупиковым, но нет — у дома №3, похожего на кусок шоколадной вафли, переулок резко бросается направо, вырисовывая букву «Г». В падающих снежных хлопьях он почти сказочный, гансхристианский. Ничего этого Варя не заметила, задумчиво свернув под арку в глубину дворов, ещё арка, у парадного опустила сумки прямо на снег и достала сигареты. 


Она курила уже вторую, уставившись в одну точку, но, услышав, что кто-то выходит, затушила сигарету. Тяжело вздохнула, наклоняясь за пакетами. Вышла бабка в высоком меховом кепи, Варина мама сказал бы «хорошая такая шапочка, богатая», топталась у порога, выпуская собаку. Подозрительно оглядев Варю с головы до ног, хотела что-то спросить — а вы к кому, например — но передумала, запутавшись в поводке. По блестящей спинке кроличьей таксы было заметно, что она растеряна. 

— Привет, — просипела Ника Светлова, с трудом толкая тяжёлую дверь бывшей коммуналки, цеплявшую дерматином за пол. 


Вид у неё был так себе, не то что у откормленного Микки Мауса на трикотажной пижаме. 


Накануне муж Ники улетел по делам в Липецк, а утром она проснулась с температурой под сорок. Дети были немедленно отправлены к бабушке, а Варя по телефону строго-настрого велела подруге не вставать, ждать её к вечеру для куриного бульона и поддержки. 


Нике с мужем денег и сил хватило только на то, чтобы расселить коммуналку. Следующий шаг к ошеломительному пространству, пронизанному солнцем через десятки чистых стёкол, пока откладывался. Оставшись одни, Ника и её семья сначала обрадовались, а потом расслабились. Теперь ничто на свете не могло заставить их экономить и страдать. 

— Надо отдышаться, — говорила Ника. — Главное, что я больше не слышу, как у Петровых за стеной воет Дамка, а Лев Борисович рядом с моим борщом хлопает себя резинкой от трусов. 


Продолжая радоваться избавлению от соседей, Ника уже не замечала оставшиеся от них нецелые велики и санки по коридорным стенам, жирную пыль замёрших электросчетчиков, в шахматном порядке ржавые гвозди для стульчаков. В кухне, мрачной от соседнего брандмауэра и водосточных труб, утлые тумбы почти вросли в пол, между рамами на закопчённой вате — сухие гроздья рябины. Стёкла окон — уже навсегда в бурых разводах — не добраться до них и до рябины, не вымыть, не навести порядок: огромные рамы рассохлись, шпингалеты в краске по уши застряли в пазах. 

— Квартира атмосферная, — смеялась Ника. — Здесь, куда не плюнь, тайны высокородных ребят позапрошлого века. Своим ремонтом ещё снесём эту ауру на фиг. 


Варя отвечала ей, что обо всём уже в прошлом веке позаботились, другие ребята, промежуточные. 

— Ты как? — она пыталась подобрать два одинаковых тапка из войлочной горки у дверей. 

— Всё время сплю из-за температуры. Когда просыпаюсь, ползу на кухню чай заваривать. Там жалею себя, вою тихонечко. 

— Бедная, — сказала Варя и подпрыгнула, чтобы закинуть на полку шарф и берет. Они там все выше что ли были? Позапрошлые плотники и вельможи. 

— Плакать, на самом деле, сладко. Ещё по правилам должны молчать все телефоны. Такое светлое чувство заброшенности. Они иногда звонили, но я не брала, чтобы ничего не нарушить. 

— Поздравляю, — ответила Варя мрачно. — Твоя свекровь висит из-за этого на потолке, чуть мобильный мне не посадила. Причитает так, как будто твои дети уже осиротели. 

— Да? — Ника ненадолго испугалась. 

Потом она отмахнулась от невидимой Ксении Андреевны и продолжила, шаркая за Варей на кухню: 

— Ты обещаешь быть мне родной матерью? 

— Да, дорогой Карлсон! — откликнулась Варя, вытаскивая из пакета курицу.


Подумала, что тоже не стала бы снимать трубки Ксении Андреевны. Особенно с такой температурой. Однажды она видела, как Никина дочь Аня выкрикивала бабушке, почему ей необходимо пойти в кружок без шапки: «Апрель, бабушка, на градусник посмотри, Соня без берета, я в окно видела, мне что одной в шапке позориться». Ксения Андреевна кровожадно вытирала руки о фартук, от которого пахло чем-то перетопленным, прогоркшим, подкачивала подбородком в скрипучем смешке: "Пой, ласточка, пой!" 


Что до светлого чувства заброшенности, туфта всё это. Варя понимала, что Ника не всерьёз, но в этих словах слышались ей отголоски рассуждений об особой питерской неприкаянности, когда мучится тонкий дух даже у самых уравновешенных, у самых везунков, скребётся о чём-то несбывшемся в своей «внутренней монголии». Когда впадают они в тяжёлый туман сомнений, депрессий, волокут волоком ли, на плечах ли своих ломких, груз Фёдора Михайловича. Только не надорвитесь. 


Варя стукнула курицей об огромный стол, столетний, а то и старше. Ника любила рассказывать, что когда-то на нём уже с шести утра кухарки рубили битки, заправляли лампы, часами чистили подолы господ, пылища такая — даже на зубах песок, именно на него однажды положили недельную Нику, когда принесли из роддома на Чайковского. 


Гору посуды в раковине венчал эмалированный ковш в засохших золотистых подтёках. Донышком вверх. Видимо, от Ники убежало молоко с маслом. Почему-то обидно было начинать именно с него. 

— 38 и 9. А сейчас, думаю, больше, — донеслось в ответ. 


Варя отжала холодную торфяную губку и принялась за дело. За спиной звякнули какие-то склянки: детский запах анисовых капель, тревожный, муторный, запах то ли липкой болезни, то ли радостного выздоровления. Неужели этим до сих пор лечат? Дымчатый кот тёрся о её ноги. 

— Пойду полежу, а то ты так грохочешь, — капризничала Ника:  слушай, а почему ты такая надутая? Эй, ты чего? 

Варя провела пальцем по заусеницам на разделочной доске: 

— Вообще-то смешно. 

Ника встрепенулась, выздоровела на минутку, её больные прикрытые глаза распахнулись почти, как у Микки Мауса на груди. 


Варя хмыкнула и выключила воду. 



Мария Якушина, Прохожие, 2016


 
— Стою у овощного на углу у тебя. Ну, Восстания с Митавским. Думаю, может, мандаринов ей ещё. Тут бабка с палкой ковыляет на меня. Я её не увидела — вся в этих мандаринах. Стою вплотную почти к ларьку, там места вообще нет. А ей меня обходить неохота, силы тратить. Она тогда между мной и ларьком протискивается, и клюкой меня в грудь, в такой мерзкой меховой кепке, знаешь, бабки ходят. Больно ткнула, и так спокойненько, на одной ноте: «сука, проститутка». И дальше похромала, даже не посмотрела на меня. Ну, чё, я заревела. 


Ника не выдержала и захрюкала от смеха. Варя улыбалась. 


— Отличная питерская бабка. Неубитая ещё. А ты, мой хороший… — Варя видела, что Ника выбирает слова. 

— Стоп, – перебила она. — Хочешь сказать, что если у меня глаза на мокром месте от слов какой-то сумасшедшей, то дело не в ней, а в моём личном нервном срыве?

Лёгкие ягоды клюквы носились по кругу в Никиной чашке, сбегая, уворачиваясь от ложечки, которой она пыталась их давить. Ника утвердительно замотала подбородком. 

— Светлова, но я же сейчас смеюсь вместе с тобой потому, что это знаю. Я же не простираю к тебе руки «за что мир так ополчился на меня». Мне всё понятно… со мной всё понятно.


Вот теперь в глазах её блеснули слёзы, отвернулась к раковине. 

— Варь, — голос Ники дрогнул от жалости. 

— Не надо, ладно. Иди ляг, пожалуйста. 

Ника вздохнула тяжело, встала, и, придерживая на груди плед, поплелась в гостиную, стараясь не расплескать горячий чай из кружки. 


Поставив вариться бульон, Варя задумчиво курила в форточку. Скорчила рожу зябкому голубю на карнизе, откуда взялся, вроде спать должны, он улетел, а она продолжала ещё какое-то время гримасничать в тёмное стекло. Потом, обнаружив четыре сморщенных яблока в соломенной плошке, замесила тесто для шарлотки: не съест — дети доедят, яблоки спасу. 


Через час, бормоча «рано или поздно…», она понесла в гостиную дымящийся кусок пирога и целительную бурду, приготовленную под хриплыми командами Ники. Укутанная в флисовый плед, та сидела с ногами на вытертом кожаном диване в компании гобеленовых пастушек и амуров. Глаза её блестели от температуры. 

— Книги убирай, — Варя осторожно приземлила поднос на низкий стол перед диваном. — Ты вот реально сразу три читаешь? 

— Лимон целый выжала?

— Половинка тут. 

— Ну, говорю тебе, целый надо было. А водки сколько? Пятьдесят? 

— В стакане только мёд и лимон. 

— Как там в офисе?

— Соскучилась что ли? — скривилась Варя. — На, водку сама плесни на глаз. Мне надоело твоё ворчание. 

— Какой же всё-таки придурок у нас Кротов, — тянула по словам Ника: всех тёток перетрахать, ну всех, всё, что не приколочено, перессорил бедненьких на хрен. 

— Курицу ешь потом. Вот на тарелочке грудка из бульона.


Ника неторопливо размешивала своё снадобье, не отрывая взгляда от огромного лилового шара на ёлке, обсыпанного серебристой крошкой. Он вращался сам по себе то в одну, то в другую сторону. Непонятно, что было причиной этого тихого кружения: серый кот, злые сквозняки старой квартиры или шутливый умысел невидимой руки, унизанной перстнями.  

— Чё он там опять за Катей Метелицей весь день посылал? Как мне страшно, о господи, что он вот так на ровном месте возьмёт и руководителем группы её сделает. От сексуальных щедрот. Вместо… 

— Всё в порядке, — высоко перебила Варя. — Не сделает. Меня приказом назначили. Сегодня. Так что вот. Ещё пирога принести тебе? 

Она потащила ложечку из розетки, застыла с тягучим медовым хвостом, потрясла эту ложечку за самый кончик, воткнула обратно. 

— Так что вот, — повторила.
Подвинула розетку к Нике и ещё тарелку с курицей. 

Ника не отрываясь следила за руками подруги, за ложечкой, мёдом, за широким витым кольцом, так странно — на большом пальце. Подняла на неё глаза. 

— Как это? Мне же обещали. 

— Кротов что ли? — Варя цокнула языком и махнула рукой. — Ой, перестань. Смешно даже. Кому он только не обещал.

— Никому, — Ника сильно замотала головой. 

— Он вызывал меня, ты знаешь. Мы три часа говорили, как дальше с проектом, кому что отдать, всё обсудили тогда. Сказал: только вы, Вероника Анатольевна, достойны... 

— А я значит недостойна? — усмехнулась Варя. 


Ника молчала, по её щекам быстро-быстро катились слёзы. Сначала она не вытирала их, но слёз становилось всё больше, прозрачные, крупные, летели вниз ко всем чертям. Подбородок, такой мокрый подбородок, почему-то там она ловила их, смахивала. 

— Варя, — сквозь эти слёзы и ладони выдохнула вдруг Ника. — Ты с ним…с этим уродом, да? 


Закружился, завертелся лиловый шар с серебряной посыпкой. Варя горестно качнула головой, и в глазах её тоже качнулись слёзы, слёзы, это же заразно. 

— Ты совсем что ли? Шарики за ролики… или это 38 и 9 твои? 


Так и плакали потом в разные стороны. В огромных чернильных окнах валил снег. 


Варя, незаметно взглянув на часы, вдруг произнесла медленно: 

— Представляешь, я, ведь когда сейчас к тебе ехала, думала отмечать будем. Так бежала идиотка... 

Ника зарыдала в голос «Варя, прости», сорвалась с дивана, полетели на пол похотливые пастушки и лососёвые амуры. Варя с готовностью потянулась навстречу.

Всхлипывали уже потом друг другу сокровенное: думала, свобода, сама решения принимать, от мудаков не зависеть, плюс двадцать тысяч опять же, на дороге не валяются — у тебя хоть дети, муж вон в Липецке, девятый год жильё снимаю, даже с температурой в гости, пригласил бы кто, да, твой, твой, конечно: никто и не отбирает этот проект, только мне теперь за него по шее получать, на вот салфетку.


Запивали всё горячим чаем. Ника, подняв с пола подушку, устроилась у Вари на коленях. Молча содрогалась всем телом, уже успокаиваясь. Вдруг вспомнила, как давилась первым горем в Боткинской, вокруг говорили «нельзя плакать, стыдно», почему нельзя-то, а мама всё уходит и уходит по коридору, странный ментоловый ужас под ложечкой, задохнулась от него, странный, потому что температура, 39 почти, запах хлорки и запеканки творожной, «укольчики, укольчики, готовимся», шлепок отгоняет боль, последний раз ресницы тяжёлые приоткрыть — кто-то утёнка из «киндера» положил у лица: не плачь, девочка. 


Варя покачала головой, потом гладила Нику по тёплым волосам, проверив мимолётно, нет ли грязи под ногтями от кухонной возни, урчал кот, блестело кружевное кольцо на большом пальце. 

— Мама после сорока, вдруг обнаружила, что меняется, ну внутри, — заговорила, поднимаясь, Ника. — С каждым годом всё терпимее и добрее. Спокойнее. Что-то такое я начала чувствовать в себе год назад. Какие-то зачатки этих превращений. Варь, да я не про сегодня. Просто думаю, если все так, что же тогда с нами будет к шестидесяти? 


Варя оживлённо плеснула себе в кружку остатки водки и подцепила на вилку кусок варёной курицы, который не доела Ника. Аккуратно сняла с него студенистую кожицу. 

— А это кому? — Ника ткнула в кожицу на блюдце.

— Поделитесь, — хихикнула Варя в сторону кота, затараторила потом. — Я понимаю, о чём ты. У всех так. Это называется мудрость… ну, или растущее безразличие к миру. Одно и то же. В шестьдесят мы станем идеальными, снисходительные к придуркам, будем всех прощать, голубые волосы, твидовые юбки с запахом… благородно. 


Водка в поднятой руке бодрила. 

— С нетерпением жду лучших лет нашей жизни! Твоё здоровье, Светлый!  Кот прыгнул Нике на колени, замер, приноравливаясь, и через мгновение свернулся там большим серым калачом. Ника задумчиво смотрела на Варю: 

— Тогда откуда на улицах так много злых старух? 


Они смеялись и смеялись, кружился лиловый шар, и, конечно, уже могли бы и остановиться, кот-калач недовольно приоткрыл жёлтый глаз, но останавливаться не хотелось, после всех этих пролитых слёз так хорошо было смеяться вместе.