Г а л е р е я   ( 4 9 5 )


НЕрецензия 

Поэтическо-музыкальный вечер 

«Дословно» 

17 мая 2017 года в «Гоголь-центре» 

 

Самое сложное — писать о простых вещах. О восторге, счастье, любви, сексе и уважении. Получается либо восточный тост, либо площадная похабщина, либо стенограмма из зала суда. Кажется, что все великие стихи уже написаны, все самые точные слова сказаны, бумага исписана гениями, места нет. А потом случайно, на бегу, тебя подхватывает ритм, который забирает тебя всего. И вот ты уже дрожишь: маленький, нелепый, а весь мир предстаёт перед тобой одним бескрайним полем от края до края, и стихи становятся главным выразителем жизни, самого важного, что есть в ней, словно бы это и не стихи, а молитвы, хотя какая разница?

В начале: ничего. Пустота и тишина. Зал молчит. Ничего не понимает. Молчит. Как один человек. Это ведь буддисты считают, что мы все есть одно существо? Один поток энергии, одно дыхание, одно большое трепетное ничего.

Поэты читают стихи на сцене «Гоголь-центра». Из темноты возникает мелькание неясных образов, резкий свет и гул. И барабан, как сердце, как кровь из рассечённого запястья, начинает ритмично заполнять это ничего. Слова.. они так прекрасны, что глаза застилают слёзы. Дурацкие слёзы от чувства обнажённости и уязвимости перед силой особенного поэтического слова.



Дмитрий Воденников


Любая женщина — как свежая могила:

из снов, из родственников,

сладкого, детей…

Прости её. Она тебя любила.

А ты кормил — здоровых лебедей.

Но детским призракам (я это точно знаю) —

не достучаться им —

до умного — меня…

А ты — их слышишь — тёплая, тупая,

непоправимая — как клумба, полынья.

Стихотворение — простое, как объятье —

гогочет, но не может говорить.

Но у мужчин — зато —

есть вечное занятье:

жён, как детей, — из мрака — выводить.

И каждый год — крикливым, птичьим торгом

я занимаюсь в их — живой — груди:

ту женщину,

наевшуюся тортом,

от мук, пожалуйста, — избавь и огради!

Все стихтворения —

как руки, как объятья.

(…от пуха, перьев их — прикрой меня — двумя!)

Да, у мужчин — другие есть занятья,

но нет других — стихотворений — у меня.

…Ты мне протягиваешь — руку наудачу,

а я тебе — дырявых лебедей.

Прости меня.

Я не пишу, я плачу —

над бедной-бедной — девочкой — моей…



Поэты как будто висят на ниточке между этим миром и тем — неизведанным. Они открывают нам иное зрение, которое философ Александр Секацкий называет феноменом «глаза осьминога». Осьминог видит абсолютно иначе, он видит иной объём, иные формы. Его видение во многом превосходит человеческое. И человек не смог бы отличить реальное от иллюзорного, окажись он в этой эластичной шкурке, в «воде» нового понимания.

Поэтическое восприятие можно определить так же. Оно открывается вдруг и являет себя в словах, ритмах, паузах. 

Дух дышит, где хочет. Даже там, где уже никто не связан телесной оболочкой.


Евгений Горон


как будто приходит мама и просит с порога спичку. корит меня: «Женя,
ну что за дурная привычка оставлять сигареты,

но не оставлять огня».
я смотрю на нее и думаю: вот же суки,
почему я тогда не смог?

почему на ней эта старая юбка, неподходящая блузка,
блядский оттенок помады?
я же все расписал им

по пунктам;
помню, просил: не надо покрывать ей голову.
она не любила ни шляпок, ни пёстрых платков.

а теперь вот пришла, закурила,
задумалась
и сказала,

что в тот день,
когда все случилось, больше всего боялась, что когда врачи доставят её в больницу, разрежут на ней одежду, то увидят,
что там у неё
не только
все-все в крови,
но еще и
«поехавшие»
колготки.



Любишь не только похожее на что-то или отличное от чего-то. Любишь, прежде всего, честное. Как не исхитрись, невозможно полюбить фальшивое скорописание, лживую строчку, напыщенное словцо. Любишь только живое, настоящее. Остальное никогда не будет иметь права называться поэзией.


Максим Жегалин


Корабль дребезжит. Вишу на мачте.

Горячий, голый, с солнечной печатью

На все лицо. Спрячьте меня спрячьте.

Где моряки? Стоят по горло в шлюхах.

Где утопающие? По колено в шлюпках,

А капитан вбит в палубные доски.


Корабль чист. Все пушки наготове.

Пустые ядра на пустое море.

Корабль чист. Корабль пуст.

Где юнга? Юнга — трус.


Корабль пуст. Все моряки мертвы.

Тельняшки сорваны и выброшены за борт.

Ты этого хотел?

Ну, на вот, на вот.


Корабль мёртв. Все моряки в раю.

Равняю кепку козырьком на север.

Но я же — мотылёк, но я же — клевер.

Но я ведь спать в обнимочку люблю.




Сколь угодно играй формой. Ритмом. Правильной интонацией. Но если ты так и не стал «надмирной сытью», лисой и шерстью, частью этого всемирного побега к сути вещей, то никогда-никогда твой текст не станет тем самым «поэтическим словом».



Рада Орлова


Когда же зряшное, несказанное слово, 

хоть бы какое хворенькое слово,
хоть бы тупое, кругленькое слово, 

короткой памяти длину надставит, 

когда же хоть какое-нибудь слово восставит 

ту с нестиранной косою,

с немытыми носками под подушкой. 

Когда уже плевать какое слово, 

напомнит ту, которую не помню, 

которую дразнила до психоза,

чтоб от себя отвадить униженье. 

Когда любое слово из помета
меня пометит в книге угрызений,

как чья-то фрикционная собака, 

— тогда скажу — не та, не та,— но Маша.

Ах, Машенька,
за 20 километров от Бендер
стираем пальчики под мальчиковый хохот. 

Как шарики полопались мозоли,
телесный клей, медовый ПВА,
и к нам не мальчики, но вёсла прирастают. 

Так вот какая лодка сожалений, 

— академическая, с острыми локтями,

я загребаю в сторону обиды,
а ты табанишь в сторону прощенья,
мы лебедя, прищученные раком,
и нас несёт раздутое теченье
спиной вперёд к слепому водопаду.
Но ты не бойся, мы не упадём,
за нами следует, как ангел-сохранитель, 

какой-то дядька с вынутым ребром,
с распахнутой ширинкой и нутром,
ты для него прекрасней Эсмеральды,
а я стройней тристановой Изольды,
он нас возьмёт в небесную обитель.
Но это после, а пока плывём,
колтунных водорослей срываем полотенца, 

и кутаем друг дружку и поём,
и песнями откашливаем сердце.
Уже и тренер нас не догоняет,
уже и мальчики над нами не смеются,
уже слова наш борт не перекусят, —
их водопад взросленья не пропустит.



И что я?

Что мы?

Что это огромное ничто, со всеми нами происходящее прямо сейчас?

Лишь слова, расставленные в правильном порядке.


P. S.  


«О, как тужатся почки в своем воспаленном гробу,
как бесстыже они напряглись, как набухли в мохнатых могилах — чтобы сделать всё то, чего я — не хочу, не могу,
не желаю, не буду,
не стану, не должен,
не в силах».

ДВ


Автор материала: Юлия Раскидная 


Фотографии позаимствованы с официальной 

фейсбук-страницы «Гоголь-центра»