Юлия Раскидная  

 

Театр

 

 

Алексей Романович Чмыхун сунул костлявые ноги в новые лаковые ботинки, тихонько скрипнувшие от счастья освобождения из трёхлетнего плена в пыльной коробке. Обувь сладострастно и энергично впилась в тёплые беззащитные щиколотки. Сдержавши стон, почесав лысину, Алексей Романович затянул чуть засаленный галстук, придержал жену за локоть, любовно проведя ладонью по рукаву её новой норковой шубы. Хрустальная люстра подмигнула на прощание, Чмыхун закрыл дверь любимой тёплой квартиры и вызвал лифт.


Театр. Пусть не ежегодное, но неумолимое наказание. Его жена, Элеонора Иосифовна, была интеллигентной женщиной, волею судеб закинутая в далёкую провинцию, где она прозябала в бездуховности с надёжным, но грубым и необразованным мужем, почти тридцать лет в счастье и согласии, без театров и музэев. «Чио-Чио-Сан, я хочу быть с тобой!» — радостно напевала Элеонора Иосифовна в лифте, заполнив тесное пространство удушающим запахом парфюма «Опиум», массивным бюстом и жемчугом на коротенькой шее. В детстве у Элеоноры Иосифовны подозревали сопрано, усердно водили в музыкальную школу, но вырастили, конечно, рядового, надёжного банковского работника. Там, за стеклянной стоечкой, её и приметил смекалистый Чмыхун — чёрненькую, с маленькими яркими глазками: от кассира до управляющей банка! Чудо, а не женщина.


Каких детей воспитали, какая малина на участке! А дом? А тридцать соток человеческого рая! Элеонора сама покупала, всего два необеспеченных кредита областной администрации тогда одобрила, умница.


Одна печаль — театр. Проклятый театр.


Вот, зачем, спрашивается, его придумали? Какой от него прок и какое удовольствие? Скочут, скочут, пылят, кричат, а потом в мозге скрипит трое суток. Но Элечка, конечно, любит…


Щиколотки уже начали кровить, подмышки мягко намекали о том, что ещё чуть-чуть, и они вступят со своей партией «Нам больно, тут пиджак», галстук угрожающе подбирался к кадыку. Алексей Романович припарковался у районной филармонии, помог жене выкатиться из машины и понуро заковылял к контролю. Как человек ответственный, билеты он не забыл, первый ряд, однако, за три месяца брал! Места были лучшие — Элечка велела. В холле Элеонора Иосифовна поправила бусы, внимательно осмотрела себя со всех сторон в гигантское зеркало, горделиво выпрямила спинку, поправила усики и двинулась в зал. Вся местная элита уже расселась и шелестела программками, сплетничая про платья и новые назначения, в бинокль рассматривая важных персон. Элеонора Иосифовна проплыла к сцене, как белая лебедь.


Свет не гасили. Ждали когда приедет САМ. Характер его, тяжелый, крутой известен был до самой столицы. Всю Сибирь держит в огромном кулаке, а Элечку ценит! Через пять минут в зал вошёл грузный человек и маленькой вертлявой женой. САМ — глава местной администрации, тяжёлым взглядом проверил наличие ответственных работников, закивавших головами, и сел в первом ряду. Свет погас.


Контрабас тяжело охнул, скрипочки надсадно впились в виски, на лысине Алексея Романовича появилась испарина.


Началась опера. На пыльной сцене появились трое: суровая огромная пожилая женщина в кимоно, сияя белым трагическим лицом гейши, с кустистыми бровями кавалериста, маленький плешивый мужчина в камзоле, с большой позолоченной саблей, незаметно, но противно скребущей пол и мастер кон-фу, в белой бойцовской форме. Все они начали не то петь, не то переговариваться, странно протягивая звуки. Ну, пусть воют, подумал Чмыхун, всего два часа продержаться, минус антракт. Музыка стала громче, в оркестровой яме явно старались — Пуччини, такое событие не каждый сезон! Элеонора Иосифовна сладко застонала.




Рисунок — А. Макаров



На сцене тревожно бегали люди. Алексей Романович оглянулся и увидел в зале ещё несколько напряжённых мужских лиц. Переживают. Держатся! Всё-таки, сибирскую породу не убьёшь итальянским искусством! Изо всех сил сдерживая рвоту, героически выдерживая головную боль, незаметно развязав шнурки, хитроумный Алексей Романович стал всматриваться в лица актёров. В этот момент, безответственный плешивый мужчина, подволок саблю к массивной женщине с бровями, оставив на полу огромную царапину. Вот скотина, подумал Алексей Романович, мало того, что людей убивают через пение, ещё и ущерб полам! Это только шлифовать и лакировать рубликов на семьсот! А работа? А за доставку?

— О, сколько лет тебе, дитя моё, — задумчиво проголосил плешивый, тряся аксельбантами. Огромная женщина развернулась на него всем корпусом и, почти не двигая белым лицом, внезапно громко и тонко пропищала:

— Шестнадцать минуло!

Оркестр вступил, звук заполонил зал. Чмыхун вздрогнул. Прощай, белый свет, вот и смертушка пришла.

— Товарищи! Чья машина номер 342? — громко, перебивая музыку, зашипела из угла билетёрша, — какая-то сука сигнализацию задела,  звук такой, аж милицию вызвали! Товарищи, чья машина?

— Наша! Наша! - закричал Алексей Романович так, что плешивый выронил саблю. Свобода! Суетливым движением Чмыхун поднялся, рывком поцеловал жене ручку, и практически побежал к выходу, высоко поднимая колени.

— Шнурки, Лёша! — звонко всхлипнула Элеонора Иосифовна, но было поздно: Алексей Романович, поднимая пыль, художественно рухнул прямо в ноги главе администрации, лицом в знакомый по виду, но совершенно чужой безразличный к человеческому горю лаковый ботинок, в точности отразившийся в розовой чмыхунской лысине. Слезы полились из глаз, руки отказались держать, ноги умерли. Вот оно. Судный день. Всю карьеру и жизнь загубил. Проклятый театр!

— Товарищи... чёрт, чья машина 342? Сколько можно ждать, уже и милиция приехала! Вы протокола хотите? — орала  билетёрша в кружевном воротнике.

— Легко ль остаться нищим тому, кто был богат? — громко выла женщина с белым лицом...

— Позвольте помочь? — услышал Алексей Романович знакомый голос. Неужто САМ? Господи!

— Я в порядке, я хорошо, что вы, стоит ли беспокоится? — заблеял с пола Чмыхун.

— Надо, — сурово сказал голос.


САМ подхватил Алексея Романовича и выволок из зала. Поникнув, в предобморочном состоянии, Чмыхун грустно подумал: прощай, должность! прощай, Элечка! Уволят, погибель. По миру пойдем. Театр. Проклятый театр! Как же ноги болят!


В холле было светло и тихо. САМ аккуратно прислонил Алексея Романовича к колонне. Милиционер, увидев Главу, выронил фуражку и вытянулся струной.

— Оставить, — неожиданно радостно сказал САМ, — Что там такое?

— Да это, етить её! Орёт!

— Ты мне тоже, того. Не ори. Ключи где? — САМ развернулся к Алексею Романовичу, нарочито сурово сдвинув брови. Чмыхун протянул ключи влажной рукой и хрипя, медленно стал сползать на пол.

— Стоять! — САМ кинул ключи от машины милиционеру, — На, иди, выруби, сообразишь?

— Слушаюсь!

— Стой!

— Слушаюсь!

— Помоги!


Подхватив Алексея Романовича под руки, САМ и милиционер легко, как в балете, отнесли его к буфету. Рыжая дама в кружевном переднике — сон, чистый сон — налила в красивые высокие бокалы по сто пятьдесят грамм коньяку, до краешка, как САМ велел.

Выпили.

Ух!

Бздинь!

Вместо адских скрипов и в оной в голове запела ангельская музыка.

Слава тебе, Господи, Господу слава!

А тихо-то как. Хорошо как!

— Спасибо! — крякнул САМ, — спаситель ты мой! Как зовут?

— Алексей. Алексей Романович Чмыхун! — от коньяка и тишины в голове внезапно прояснилось. Такая наступила благодать. Неописуемо!

— Благодарю за смекалку! Надо же! Сообразил ведь! Сигнализация сработала! Даже я не догадался бы! — САМ, вдруг, засмеялся трубно, мило похрипывая, как родной, — ненавижу тягомотину эту! Но ведь надо! Положение, понимаешь?! А тут ты — сигнализация! Молодец, золотой ты мой человек, умница!

— Рад, рад!

— Выпьем, Лёша? За гейшу? — тут САМ захрюкал от удовольствия от удачной шутки.

— Выпьем!

— За гейшу? Хо-хо-хо!

— За сигнализацию, — угодливо захихикал Чмыхун, незаметно снимая ботинки.


Нет, итальяшки молодцы, думал Чмыхун, осматриваясь в новом кабинете. Поправил Путина в рамочке, портрет САМОГО — чтоб симметрично. Положим, ботинки делают говно, но театр! Театр — вещь великая. Кто понимает.