Юлия Негина

 

Маятник

 

 

Глава 1



амым главным в доме бабушки и дедушки были часы. Большие деревянные часы. Они представляли собой прямоугольный ящик со стеклянной дверцей, из-за которой, бледным лицом смотрел круг циферблата, под ним - маятник, как оладушек на сковородке с длинной ручкой, отстукивал такт: клок-клак; рядом был прикреплен ключик и крошечная канистрочка с маслом — ухаживать за механизмом. Часы висели на стене так высоко, что Ульяна не могла бы дотянуться до них, даже залезь она на стол. А если бы и могла, то не посмела бы. Только дедушка мог прикасаться к часам: открывать их, заводить, толкать маятник, когда тот замирал. Только дедушка мог возвращать время на свое место.

Дедушка отвечал за часы. А бабушка — за швейную машинку.

— Ну-ка, подойди ко мне, Ульяна! Да стой ты спокойно, стрекоза.

Бабушка, зажав булавки во рту, по одной подкалывала ими платье на беспокойной фигурке.

— Колется!

— Где колется? Потерпи минуту, егоза, не вертись — и колоться не будет.

Бабушка шила для Ульяны нарядные платья, брючки, пальтишки, наволочки для подушек с кружевами и вышивкой, одежду для кукол; а во время прогулки просила внучку пробежаться вперед:

— Дай я на тебя посмотрю. Ах, да платье! Кто же тебе такое сшил?

Бабушка много болела, лежала и иногда вздыхала:

— Вот умру я, некому тебе будет платья шить…

В её комнате странно пахло. Ульяне казалось, что это запах из подземного царства. Девочка не понимала, что такое «умру». Знала только, что тогда бабушка бережет для этого специальное бледно-желтое платье с тесьмой на вороте, которое, проложенное букетиками лаванды, лежит в гардеробе вместе с маминой свадебной фатой. Мысль о том, что больше не будет новой одежды, смущала, но не так захватывала девочку, как другой вопрос: а если и дедушка тоже ‘умрет’, кто тогда будет заводить часы? Ведь маятник замрет навсегда! Что же тогда будет?

В гости к Ульяне часто приходили девочки из двора, они вместе играли в посудку, в дочки матери, строили шалаш из покрывала, накинутого на два стула, внутри зажигали карманный фонарик. В тот день игра не задалась. Сначала долго спорили, кто будет мамой, а кто дочкой, потом повздорили из-за сломанной крышки игрушечного кофейника.

— Да ну вас всех! — Ульяна в слезах хлопнула дверью и залезла в угол за бабушкину кровать, окопалась в одеялах и мешках с лоскутками, пахнущих нафталином: «Надоели! Сидят там, в комнате, играют в мои игрушки. Не уходят!» — от злости верхний резец начал качаться и ныть.

Дедушка зашел в комнату, огляделся, позвал, снова исчез за дверью. Ульяна бычком выглядывала из-за своей баррикады, стараясь не дышать. Настенные часы замолчали, маятник остановился и замер.

— Эй, эй! Иди сюда, — услышала Ульяна за спиной.

Она обернулась, раздвинула мешки с тряпьём и увидела в углу старинную винтовую лестницу с ажурными металлическими балясинами и потёртыми бордовыми перилами, ведущую под пол. Кудрявый мальчик с большим улыбающимся ртом стоял на верхней ступени, всем своим видом показывая готовность умчаться вниз, как только Ульяна возьмется за его протянутую руку в красной перчатке.

— Давай быстрее! Не слышишь, что ли? Давно тебя зову. Ну, идешь?

Девочка протянула руку, и они уже, чудом не запинаясь, мчались вниз во лестнице, скользя на пыльных ступеньках.

— Уфф! Успели!

Как только запыхавшиеся дети, вбежали в комнату и приземлились на ковер, тяжёлая дверь захлопнулась. В комнате царил полумрак, так как свет задерживали плотные занавески на окнах. Коричневые, с цветочным орнаментом, обои кое-где отставали, стены были увешаны выгоревшими репродукциями пейзажей, заключенными в щедро украшенные завитушками рамы, и черно-белыми семейными фотографиями, приколотыми к обоям булавками. Возле дивана, обитого коричневым плюшем, стоял комод из темного дерева, настолько огромный, что дети могли без труда спрятаться в любом из его разновеликих ящиков. Массивные медные ручки свисали с дверок, как перевернутые мосты. На каждом ящике в центре располагалась богато украшенная металлическими веточками и плодами замочная скважина.

— Мама запирает его, но я подсмотрел, где она прячет ключи, — прошептал мальчик и триумфально вытащил из кармана шорт тяжёлую связку.

— Ульяна, раскрыв рот, рассматривала висящую перед носом гроздь: такие разные, один на другой не похож.

— Выбирай любой!

— А тебя не накажут?

— Никто не узнает. Я потом все положу на место.

Ульяна выбрала самый маленький блестящий ключик с головкой в виде пяти переплетенных косами кругов, и коронкой, похожей на два сапога, выглядывающие из-под длинного подола.

— Вот этот!

Мальчик, схватив ключ, начал подбирать его к дверцам комода. После нескольких попыток один замок поддался, раздался щелчок, и дети, встав на цыпочки, потянули свои носы к содержимому ящика, из которого шёл смолистый дымный запах.

— А, тут иконки, — мальчик в красных перчатках вынимал, показывал Ульяне и складывал обратно желто-коричневые картинки с вытянутыми людьми, ни то мужчинами, ни то женщинами, у всех над головами большие круги.

— А это? — Ульяна достала небольшую баночку, приподняла крышку и окунула палец во что-то скользкое, маслянистое.

— А, это покойников мазать, — пояснил мальчик.

— А зачем их мазать?

— Ну, так положено.

Он задвинул ящик и щёлкнул ключом.

— Давай откроем какой-нибудь другой.

— Давай большой! Наверно, вот этот ключ.

Ульяна взяла крупный серебряный ключ, похожий на дерево: замысловатая крона, усыпанная камешками-‘яблоками’, изящная шейка, опоясанная резными кольцами и зигзагообразная коронка, напоминающая древесный корень. Ключ с первого раза подошел к самому нижнему ящику, мальчик повернул его четыре раза, рванул на себя, не удержался на ногах и сел на пол. Аккуратными стопками в ящике были сложены вышитые гладью полотенца, кружевные подзоры для перины, накидки на подушки, платья, платки, простыни…

Мальчик вытащил одну из простыней и, смеясь, развернул ее над головой Ульяны.

— Парус! Мы уходим в море!

Он отбросил простыню в сторону и, вытянув со дна стопки белоснежную наволочку, надел её на голову.

— Я привидение! Ууууу!

Он начал гоняться за визжащей Ульяной по комнате, наталкиваться на стулья, ронять с полок предметы.

Ульяна, заразившись весельем, выхватила из ящика первое, что подвернулось под руку — шёлковый платок.

— А я Аленушка.

Мальчик вытащил серый пуховый платок и накинул на Ульяну сверху.

— Нет, ты бабка-ёжка!

— Не хочу быть бабкой-ёжкой, — возмутилась Ульяна и скинула оба платка на пол.

Мальчик подхватил их и подбросил вверх к потолку. Платки, как подбитые птицы, махнув крыльями, опустились на комод. Мальчик, а за ним и Ульяна, начали выдергивать из комода все подряд и подбрасывать над головой. Юбки, кальсоны, ночные сорочки порхали в воздухе и оседали на мебель и пол, рыхлые шарики чулок серпантином разворачивались и выписывали кривые в пространстве комнаты.

— Что здесь происходит?

Безудержный смех мгновенно был прибит к полу громовым голосом, как стая бабочек внезапным ливнем. В дверях, опираясь кулаками о пышные бока, стояла высокая женщина с густыми черными бровями и красными губами.

— Кто эта девочка? Что она здесь делает? А ну вон отсюда! — закричала она и отвесила Ульяне такой звонкий подзатыльник, что ты упала лицом о скользкий пол; ощущая соленый вкус крови во рту и пустоту вместо верхнего зуба, она торопливо поднялась и без оглядки побежала прочь из комнаты, по длинному темному коридору, по бесконечной лестнице, размазывая кровь и сопли по лицу, вытирая глаза рукавом, вернулась в свое убежище среди мешков за бабушкиной кроватью, не в силах отдышаться.

— Ах, вот ты где! А я думаю, что за мышка шуршит в углу. А это наша Ульяна спряталась. Твои подруги ушли уже, вылезай. О, опять часы встали.

Дедушка открыл стеклянную дверцу, повернул несколько раз ключик, толкнул пальцем маятник, и строгое клок-клак снова поселилось в комнате.

— Дедушка, у меня зуб выпал.

 

Глава 2


На улице было слишком жарко, Ульяна с подружкой стояли в подъезде и самозабвенно лизали мороженое-пломбир. Периодически дверь со скрипом открывалась и впускала в прохладный полумрак слепящее солнце и кого-нибудь из соседей.

— Здравствуйте! — не забывали сказать девочки.

— Здравствуйте, девочки, — ответил один из вошедших. Это был высокий бородатый мужчина с длинными руками и ногами.

— А Вы художник? — уточнила Ульяна. Она знала это от мамы. «Это дядя Юра, художник со второго этажа», — говорила она, — «Здоровайся с ним и его женой, они очень хорошие люди. У них дома много-много картин».

— Видимо, да… - улыбнулся бородач.

— А я хочу к Вам в гости. Можно? Посмотреть картины.

— Вот как? Ну что ж, приходите как-нибудь в гости. Вы знаете, где я живу?

— На втором этаже. А можно прямо сейчас?

— Прямо сейчас? Ну, что ж, пойдемте. Только у нас не убрано.

Подруга идти отказалась, а Ульяна, наспех доедая мороженое, побежала вверх по лестнице, еле поспевая за художником. Он достал из кармана брюк связку ключей, щёлкнул замком, и Ульяна шагнула в тесную прихожую, заставленную книгами, журналами, коробками и обувью. Художник пригласил пройти в гостиную, которая выглядела попросторнее, но тоже была густо заселена: гипсовые головы, фигуры, лица в рамах и без рам встречали гостью с любопытством и настороженностью. Огромное мутное зеркало в резной деревянной оправе умножало их число.

— Ты погуляй здесь, осмотрись. А я налью тебе лимонада. Кажется, был в холодильнике.

Девочка, широко раскрыв глаза, рассматривала стены: черноволосая дама с родинкой над губой, Арлекин и Пьеро, роза в стакане. На телевизоре стояли несколько густо залитых внутри и снаружи краской банок с торчащими из них кистями, множество скукожившихся тюбиков покоились в коробке под тумбочкой рядом с доской, сплошь покрытой разноцветными пятнами и мазками.

— Ну что? — Ульяна вздрогнула, — Нравится?

— Дааа… Красииво, — протянула она, принимаю из рук художника стакан лимонада, — а Вы это всё сами нарисовали?

— Что-то сам, что-то друзья подарили.

— А это что? — Ульяна показала пальцем на ящичек с ручкой сбоку. Спереди он выглядел как театральная сцена с занавесом. Занавес был опущен, на нём сияли звёзды и месяцы.

— А, это старинная шарманка. Ты покрути ручку.

Художник аккуратно снял ящик с полки, поставил его на стол перед Ульяной. Девочка принялась крутить тугую ручку и замерла от восторга: зазвучала музыка, занавес открылся, и на сцене появились фигурки людей и животных, они начали кружиться, танцевать в такт музыке, которая замедлялась или ускорялась в зависимости от того, как быстро Ульяна крутила.

— Если нравится, ты можешь оставить её себе.

— Правда-правда? Насовсем?

— Да-да, бери. Она всё равно лежит здесь без дела. А теперь мне надо работать. А тебя, наверно, мама ищет.

— Спасибо!

Ульяна в обнимку с шарманкой отправилась в прихожую, присела и попыталась застегнуть босоножки одной рукой, они не поддавались. Подняв глаза, девочка увидела перед собой небольшую гравюру, приставленную к стене, почти затерявшуюся среди свисающих с вешалки плащей и курток. На гравюре был изображен силуэт мальчика с собакой, совершенно чёрный и совершенно голый. Он стоял на берегу моря, собака сидела у ног, оба вглядывались в горизонт. Под животом у мальчика был странный маленький выступ, напоминающий нос и подбородок. Ульяна отчего-то смутилась и перевела глаза на возвышающегося над ней художника.

— Ну что, не получается застегнуть? Помочь тебе?

— Нет, не надо, я так добегу. Мне здесь близко.

— Ну, до свидания, заходи ещё!

И она уже бежала вниз по лестнице во двор, где её и правда искала мама.

— Ульянка, где ты бегаешь? К нам гости пришли, а мы тебя не докричимся. Быстро мыть руки.

За столом весёлый шум, звон бокалов, запах окрошки, салатов, арбуза. Дети быстро перекусили и начали носиться в догонялки вокруг стола.

— Эй, детвора, а не посмотреть ли вам мультики? Нет ли чего по телевизору? Сколько там у нас времени? А у вас, кажется, часы встали.

— Да, они старые уже, постоянно останавливаются.

— Мы не будем шуметь, мы будем в прятки.

— И чтобы тихо!

«Раз, два, три, четыре, пять» — зазвучало из спальни. Дети разбежались по углам, зашторьям, зашкафьям, задиваньям.

«Я иду искать. Кто не спрятался, я не виноват»

Ульяна на правах хозяйки дома шмыгнула под праздничный стол, пробралась на четвереньках по аллее из брюк, юбок, кисло пахнущих носков и рубиновых ногтей, выглядывающих из-под ремешков босоножек, и увидела своего старого знакомого в красных перчатках.

— Привет, ты тоже здесь спрятался?

— Цццц! А-то услышат и выдадут!

Ульяна кивнула. Кажется, никто не замечал их убежища, ни взрослые за столом, ни водящий.

— Слушай, а у тебя тоже есть такой… ну, краник? — поинтересовалась Ульяна, глядя на шорты друга.

— Какой краник?

— Какой, какой… Который в трусах.

— А!... Есть, а что?

— Покажи!

— Сначала ты.

— Что я?

— Покажи, что у тебя под юбкой. А я тебе вот это подарю, — он засунул руку в карман, повертел зажатым кулаком перед носом Ульяны, затем осторожно раскрыл пальцы: на ладони лежал неописуемой красоты маленький ключик, усыпанный множеством розовых камушков, сверху его венчал переливающийся белыми кристаллами треугольник в виде короны, а внизу красовалось золотое сердечко.

Ульяна схватила ключ, спрятала его в грудной кармашек на сарафане и застегнула на пуговицу. У нее никогда еще не было более ценного подарка. Мальчик, аккуратно двумя пальцами начал приподнимать краюшек ее подола… Вдруг скатерть задралась вверх, и детей оглушило громкое:

— Туки-туки, Ульяна!

Надо было со всех ног бежать «застукиваться», чтобы опередить водящего. Ульяна молнией выскочила из-под стола и понеслась в сторону бабушкиной спальни, не видя ничего на своем пути. Почти уже достигнув места назначения, изо всех сил стараясь выиграть гонку, Ульяна наступила на свою расстегнутую босоножку, ноги заплелись, она полетела вперёд и со всего размаху врезалась головой в металлическую перекладину бабушкиной высокой кровати. Звон в ушах, солёный вкус крови, стекающей ручейками из носа, тошнота, темнота…

Когда Ульяна открыла глаза, за окном были сумерки, рядом сидел дедушка и менял влажное полотенце у неё на лбу, тишину в комнате нарушало только уютное «клок-клак».

— Дедушка, а мне подарили шарманку, хочешь покажу?

— Вот эту? — дедушка снял с подоконника заветный ящичек, — а я думал: откуда эта диковина…

— Хочешь, я покажу, как она работает?

Дедушка с внучкой устроились поудобнее, завращали заржавевшую ручку, и звёздно-лунный занавес открылся. В самом центре танцевала маленькая балерина в пышной юбке и веночке.

— Какая красивая! Пусть это буду я! — воскликнула Ульяна.

Вокруг балерины, как в хороводе, двигались другие фигурки: одноглазый пират, дама с младенцем на руках, старушка с козой, часовых дел мастер с лупой.

— Тогда я — мастер. А это бабушка.

— А это мама. А пират тогда — папа. Вся семья!

— Смотри, здесь с одной стороны ночь, а с другой — день, и можно менять декорации. Надо смазать ручку, а-то застревает. Сдай-ка мне ее на ремонт. Верну — будет как новенькая. А ты давай спи. Время уже позднее.

 
 
 

Глава 3


Ульяна чувствовала себя очень взрослой и важной, когда шла, размахивая сумкой одна в магазин за кукурузными палочками, сжимая в кулаке свёрнутую в трубочку купюру. На сдачу ей было разрешено купить мороженое. Душа пела.

Возле соседней пятиэтажки толпился народ, все заходили в один и тот же подъезд и загадочно перешёптывались. Ульяна последовала за толпой. Протиснувшись между чёрными юбками и костюмами, она оказалась в душной комнате, до отказа наполненной людьми и цветами. Воздух был настолько спёртый, и стоял такой тяжёлый запах, что Ульяну затошнило.

— А чем это пахнет? — она дернула за рукав женщину, стоящую рядом.

— Горем, дочка.

Ульяна просочилась в первые ряды и увидела в центре комнаты длинный закрытый металлический ящик на трёх табуретках. «Батюшки, горе-то какое! Восемнадцать лет всего. Каково матери-то. Всего-то два месяца прослужил солдатик… И не проститься по-нормальному — закрытый, цинковый…» — доносилось то справа, то слева. Ульяна ничего не понимала, но чувствовала, что произошло что-то нехорошее. Ей смертельно любопытно было посмотреть в маленькое стеклянное окошечко; было странно, что никто туда не заглядывал, хотя взрослым не составляло никакого труда дотянуться до крышки ящика.

— А ты что здесь делаешь, Ульяна? — всплеснула руками знакомая соседка, взяла девочку за руку и потянула к выходу, — нечего тебе здесь смотреть, пойдём, пойдём на воздух.

Вечером Ульяна сидела с мамой в ванне, зажмурившись, терпела, пока мыльная пена стечет с её головы под напором душа, и можно будет спокойно поиграть бутылочками из-под шампуня.

— Мама, а откуда я взялась?

— Ты раньше жила у меня в животике.

— Правда?

— Да.

— И что я там делала?

— Ты плавала в водичке. Прямо как сейчас.

Фантазия Ульяны мигом нарисовала уютный интерьер в недрах живота с миниатюрной ванной, детской, полной игрушек, розовой кухонькой с сервизом из её кукольного набора.

— А как я туда убиралась?

— Ты была очень маленькая.

— Как дюймовочка?

— Да, примерно.

— А потом я постучалась, и ты мне открыла ключиком дверку?

— Да. Вот видишь, ты всё знаешь. А сейчас там твой братик.

— Правда? — Ульяна подозрительно посмотрела на мамин живот, который сейчас действительно показался ей необыкновенно большим.

— Да. Ты даже можешь приложить руку и почувствовать, как он толкается. Вот, смотри, ножка! Видишь?

Ульяна не понимала, как крошечный, быстро появившийся и исчезнувший бугорок сбоку можно назвать «ножкой», но на всякий случай сказала, что да, видит.

«Гм, братик… Интересно, какие у него там игрушки…»

Вечером Ульяна долго не могла заснуть, хотя и молоко было выпито, и сказка прочитана, и одеяло подоткнуто. Часы мерно тикали, вторили стуку дождя за окном. И вдруг стало совсем тихо, так, будто в комнате жило только посвистывающее Ульянино дыхание.

«Ключ!» — вспомнила Ульяна о подарке мальчика в красных перчатках. Он должен был быть в кармане того сарафана. Как она могла забыть, ведь он такой красивый!

Ульяна вылезла из-под теплого одеяла и на цыпочках подкралась к стулу, на котором висела её одежда. Вот он, сарафан. Ульяна расстегнула кармашек — ключ всё ещё был там! Даже в скудном свете ночника можно было разглядеть, как он красив.

Но что он открывает?

Ульяна принялась осматривать комнату на предмет замочных скважин. Вот швейная машинка в деревянном футляре — не подходит, у бабушки для неё совсем простой, скучный ключик. Вот большой темный шифоньер — но в скважинах его дверей уже торчат другие ключи. Не то…  Под кроватью? С перины до пола свисали кружевные подзоры, связанные бабушкиным крючком. В тусклом ночном свете они выглядели как паутина, заграждающая вход в нору. Ульяне стало страшно от темноты, затаившейся под кроватью. Она нашла в коробке с игрушками фонарик, подняла кружева и посветила. Под кроватью стояла узорчатая шкатулка, довольно большая и тяжёлая. Ульяна хотела вытащить, но не смогла. Тогда она сама залезла под кровать и стала внимательно осматривать находку. Прямоугольной формы, выполненная из дерева, шкатулка была расписана причудливыми изумрудными стеблями, усыпана синими и оранжевыми жуками и чёрными жабами из камней. На крышке располагалась замочная скважина, обрамлённая розовыми камушками-сердечками, прямо как на Ульянином ключике. Затаив дыхание, девочка вставила ключ, повернула: раз, два, три — шкатулка открылась, и комнату наполнила прекрасная музыка. Мелодия была плавная, баюкающая, как мамина колыбельная, как будто множество лесных фей нагоняли своими крылышками лёгкий ветерок в знойный вечер, как будто журчал ручей и перешептывались травы… Внутри шкатулка была обита розовым бархатом, таким мягким, тёплым, шелковистым, что Ульяна залезла туда, свернулась комочком и, утонув в сладкой неге, начала засыпать. Вдруг крышка упала, музыка прервалась, и девочка очутилась в кромешной тьме.

— Аааа! — завизжала она во все горло, забарабанила кулаками по плотно прижатой крышке, задрыгала ногами из всех сил, стараясь выбраться из западни, но её крик тонул в бархатной обивке шкатулки. Темнота была настолько кромешной, что Ульяна уже не понимала, лежит она, стоит или парит в воздухе. Она зажмурилась и принялась считать в надежде, что, когда она произнесет «десять» и откроет глаза, окажется в своей кроватке. Но задумка не сработала.

— Мамочка! — кричала Ульяна! — Спаси меня! Я здесь! Маааамаааа!

От крика уже саднило в горле.

Вдруг она почувствовала чью-то руку на плече и вздрогнула.

— Чего ты кричишь? Прям как маленькая, — прозвучал знакомый голос.

Оглянувшись, Ульяна увидела мальчика в красных перчатках. На нём был широкий плащ и сапоги, а в руках фонарь, которым он освещал лесные сумерки.

— Я знаю тропу через болото, — сказал он, протягивая Ульяне руку, — Побежали, а-то не успеем до рассвета!

Дети побежали вперед, перепрыгивая с кочки на кочку, раздвигая руками хлесткие ветки и паутину. В ночном лесу звучала оркестром перекличка лягушек, ночных птиц и зверей, шум листвы над головой, перешептывание в траве. Скоро они вышли из леса и увидели перед собой поле и дорогу, которая привела к небольшому деревенскому дому. За забором, почуяв гостей, рычала и рвалась с цепи большая лохматая собака. Над воротами возвышался длинный шест, увенчанный белым козлиным черепом с длинными чёрными рогами.

— Кто это? Я его боюсь, — попятилась Ульяна.

— Не бойся, это чтобы отгонять чужаков. Пойдём!

Дети вошли во двор и наступили на что-то хрустящее. Ульяна посмотрела вниз и взвизгнула: под ногами кишели маленькие продолговатые оранжевые жуки с черными узорами на спинках. Их было так много, что некуда было ступить, на раздавленных взбирались новые и мгновенно залатывали живой ковер.

— Бери метлу, мети! — крикнул мальчик в красных перчатках, бросил Ульяне веник, и она принялась расчищать дорогу. Дети проложили себе путь и вошли в дом. В центре комнаты стояла белая печь. На ней, отвернувшись к стене, храпел дед в шапке и валенках, а у печи с ухватом суетилась старая-престарая бабушка в тёмном платке. Платок на ней был надет так, что закрывал и лоб, и брови, и спускался двумя длинными концами с подбородка.

— А вот уже и жаркое поспело, — прошепелявила бабушка, и Ульяна, к удивлению, заметила, что у нее совсем нет зубов.

Около длинного деревянного стола не было ни одного стула, а только скамейка вдоль стены и большой кованый сундук с амбарным замком, покрытый лоскутным одеялом. Ульяна села на сундук. Старушка поставила пышущий котелок на стол перед детьми.

— Сейчас пообедаем, — прошепелявила она, подошла в полочке, спрятанной за пёстренькой занавеской, достала оттуда стакан и поставила на край стола. Увеличенные в воде, из стакана смотрели на Ульяну огромные оскалившиеся челюсти. Старушка залезла в стакан пальцами, вытащила зубы, ловко вложила себе в рот, почавкала, поправляя, и улыбнулась детям.

— Кушайте, гости дорогие! А вот и пироги поспели, — она направилась к печи.

Из-за печки, ковыляя на трёх ногах, вышла козочка. У неё на шее висел ключик, простой, без украшений. Она подошла к Ульяне и жалобно заблеяла. 

— Почему у нее нет ноги? — чуть не плакала Ульяна, гладя козочку по голове и спинке.

— А ты открой котелок и узнаешь, — ответил мальчик в красных перчатках.

Ульяна встала ногами на сундук, потянулась через стол, открыла дымящийся котелок и вскрикнула: из наваристой похлебки торчало козье копытце.

— Бееее! — громко запела козочка.

— А вот и хлеб, и пироги, а вот и ложки, кушайте, дети.

Ручки ложек, которые старушка положила на стол были сделаны из костей, отполированных до блеска.

— Я не хочу есть! — закричала Ульяна.

— Бееее! — вторила козочка.

— Это что значит — не хочу?! Здесь все едят, никто не уходит из этого дома голодным. Вот, я положу тебе похлебки, а вот и пирожок. Аааам!

Старушка зачерпнула костяной ложкой из котла, схватила девочку за косичку и поднесла дымящуюся ложку к её губам.

— А ну открывай рот!

— Нет! — завопила Ульяна, завертела головой, замахала руками, ложка вылетела из старушечьей руки, похлебка расплескалась по полу.

— Ах таак!...

Глаза старушки налились кровью. Ульяна вскочила с места и побежала, старуха за ней: вокруг стола, вокруг печки, вокруг самой старухи, из одного угла избы к другому, как маленький мышонок, Ульяна перебегала с места на место, пока старуха не схватилась за поясницу и не рухнула на лавку.

— Ох, уморила, окаянная!

Ульяна притаилась под столом, где укрылась и козочка на трёх ногах.

— Вот сниму пса с цепи, он тебя быстро учует, тогда держись! — проворчала старушка и поплелась во двор.

— Что мне делать, козочка, — плакала Ульяна, ища глазами, куда бежать, куда прятаться — В сундук! А что это у тебя за ключ? Не от сундука ли?

Ульяна сняла с шеи козочки ключик, откинула лоскутную накидку с сундука, вставила ключ — ура! Большой амбарный замок раскрылся, Ульяна поднатужилась, подняла тяжелую крышку и… о чудо! — в сундуке девочка увидела свою комнату: одеяльце в цветочек, полосатый половик, коробку с игрушками, шарманку на столе, бабушкину швейную машинку в чехле, герань и гортензии на подоконниках. Ульяна зажмурилась и прыгнула вниз.

Крышка упала, сундук с глухим ударом захлопнулся.

Ульяна снова сидела в своей постели. Дедушка, сдвинув очки на кончик носа, возился над чем-то за столом.

— Дедушка, а что ты делаешь?

— А, проснулась! Доброе утро, Ульяна. А я вот решил почистить механизм в часах. Уж больно часто они останавливаются. Хочешь помочь мне смазать?

— Хочу!

Часы на столе выглядели непривычно, беспомощно. Вместо одной, стеклянной, у них, оказывается, было две дверки, за одной из которых, потайной, прятались кружочки и колечки, которые цеплялись друг за друга.

— Держи масло и капни сюда и сюда. Вот, молодец.

Дедушка закрыл механизм, зафиксировал ключик и масленку на своих местах, вернул часы на стену и толкнул маятник.

— Клок-клак, — сказали часы.

— Это они говорят: Спасибо, Ульяна, покормила нас! Теперь мы будем ходить хорошо, — пояснил дедушка, — Кстати, я и шарманку твою смазал. Посмотри-ка!

Ульяна попробовала — ручка слушалась идеально. Запели дудочки, занавес открылся, фигурки затанцевали. В центре балерина, вокруг: пират, дама с младенцем, часовщик, бабушка с козочкой… скачущей на трёх ножках.

 

Глава 4


«Свекровь, свекровь… свернутая кровь, что ли…» — размышляла Ульяна над обрывками разговоров между мамой и бабушкой, которые не прекращались несколько дней. Ульяна знала, что кровь сворачивается, когда упадешь коленками об асфальт. А потом болячки прижигают злым йодом.

— Сегодня мы идём в гости к старенькой бабушке, моей маме, — сказал папа, когда Ульяна, собираясь кататься с горки.

— А где она живёт?

— Раньше она жила в деревне на севере. А теперь приехала в город и живет в квартире.  Мы её навестим.

Ульяна с любопытством рассматривала бабушку. Вместо волос и шеи у неё цветастый платок, вместо туловища и ног — тёмная блуза и длинная юбка. «Только лицо и руки, всё остальное — одежда», — удивилась Ульяна. В комнате, помимо стола и дивана, стоял большой шкаф, на котором теснились свёртки и коробочки. В самом шкафу тоже было множество узелков и мешочков, которые бабушка перебирала бледными сморщенными пальцами и, как фокусник, доставала то конфетку, то шерстяные носки, то большой чёрный платок с яркими цветами и кистями по краям. Это были подарки для Ульяны. Вещи пахли бабушкой и её домом, всеми этими мешочками и свёрточками из далёкой, неведомой деревни.

Дома мама тут же отобрала у Ульяны обновки. «Платок какой-то похоронный на неё нацепила, и носки эти жуткие, колючие», — жаловалась она бабушке.

У старенькой бабушки был патефон. Папа подарил Ульяне маленький ключик, она сама открывала ящик, крутила ручку, чтобы завести музыку, аккуратно опускала иглу на пластинку и танцевала вместе с папой «Летку-енку»:

«Раз, два, туфли надень-ка

Как тебе не стыдно спать!..»

Папа сделал кормушку для птиц из школьных линеек, Ульяна покрывала её лаком. Папа много мастерил: ящики, полки, табуретки. В комнате пахло деревом. Он строгал доски, из-под рубанка летели золотистые завитушки, из которых Ульяна выкладывала на полу узоры, а когда включал жужжащий диск пилы, отворачивалась и затыкала уши пальцами.

Они купили на обед карпов в магазине «Океан», рыбины трепыхались в пакете, и папа запустил их в ванну.

— Папа, папа, смотри, они живые! Они плавают! — хлопала в ладоши Ульяна и кормила рыб раскрошенным хлебом.

Однажды в маленькую квартиру бабушки пришла мама. Она смотрела и молчала. А потом увела Ульяну, а папа остался.

«Их порода», — слышала Ульяна из кухни, — «родная дочь, а как чужая».

Папа почти не появлялся дома. Брат всё больше кричал, и от плача становился красным, как помидор. Ульяну водили в цирк, разрешали приглашать подруг. Дети играли в лото в картинках: дерево, мяч, собака, солнце, ребенок … папа. Из глаз Ульяны полились слёзы.

— Когда придет папа?

— Папа пока поживет отдельно. Он… Вырастешь — поймёшь, рано тебе ещё объяснять… Ты же с нами, со мной и братиком. Вытри слёзки. Вот так, молоддец!

Сначала, когда брата только принесли домой, крошечного, как куклу в конверте, Ульяна запрещала всем во дворе шуметь.

— Тише, у меня братик спит! — пшикала она, и дети прекращали даже самое любимое занятие: прыгать на выброшенной на свалку пружинной кровати. Скоро Ульяна поняла: «он сам кого хочешь, разбудит», и перестала защищать брата. Его защищала мама, от самой Ульяны. Ей нельзя было брать его на руки, подходить к кроватке, играть в мяч в квартире. Бабушка теперь ему шила штанишки и распашонки. Ульяну же отдали в детский сад. Там приходилось есть невкусную кашу и играть не во что хочешь, а в то, что предлагает всем воспитательница. На вечерней прогулке Ульяна с тоской ждала, когда ее заберут домой, и, изнывая в заточении, слонялась по веранде. На соседнем участке стоял конь-качалка, она села на него и почувствовала неладное: свежая краска прилипла к ногам, покрасила в красный цвет трусики и платье. Ульяна попыталась вытереть краску рукой, листьями с деревьев, подолом платья, но только ещё больше размазывала ё по ногам и рукам.

— Ну и дела! — мама схватилась за голову, — будем тебя керосином отмывать.

— Не надо керосином! — взмолилась Ульяна. Слово «керосин» она слышала впервые, но заранее знала, что ничего хорошего от него ждать не стоит.

Ульяна билась изо всех сил: пиналась, кусалась, царапалась. Если придется умирать, она умрёт в бою. Бабушкины руки-тиски удерживали её в беспомощной позе: перекинута, как кукла, через колено, попой кверху, без штанов, красным мокрым личиком — вниз. Мама хладнокровно разрезала марлю, обмакнула во что-то вонючее, тщательно оттирала краску.

— Тихо-тихо-тихо, ну вот и всё!

— Ненавижу тебя! — рычала Ульяна, срываясь на визг. От слёз и сопель ей нечем было дышать.

Мама несла ослабевшую Ульяну в спальню сквозь проходную комнату, где дедушка смотрел телевизор. «Вырасту — убью их всех! Если они большие, думают, им всё можно».

Ульяна сделала вид, что уснула.

— Ну что, угомонилась? — услышала она дедушкин голос.

«Дедушка! Мой любимый дедушка! Он сидел здесь всё это время и слышал, как меня пытают. И не помог. Он не спас меня! Мой дедушка, который накрыл меня своим пиджаком на речке, когда пошёл дождь. Мой дедушка, который всё знает и всё умеет, не пришёл мне на помощь! Он — предатель!»

Обессиленная Ульяна, всхлипывая, провалилась в глубокий сон.

Утро пахло блинчиками. За окном светило солнце.

— Ну что ты какая смурная? Улыбнись! Сегодня выходной, в садик не идти.

Ульяна допила компот и ушла в комнату.

— Не стучи мячом, братика разбудишь!

Сверху со стены смотрело бесстрастное лицо-циферблат, маятник безучастно качался из стороны в сторону. Ульяна прищурилась, подняла мяч над головой, замахнулась и со всей силы запустила его в часы. Стеклянная дверца треснула, часы покосились, стрелки сдвинулись, маятник замер.

— Да что ты, христа ради, там делаешь?! — раздалось из кухни.

Ульяна хлопнула дверью и выбежала во двор.

Утро. Никто ещё не вышел гулять. Через пустырь перед домом бежала незнакомая собака. Воробьи дрались из-за просыпанных кем-то семечек. Качели одиноко висели на цепочках. Ульяна села и оттолкнулась ногами от земли. «Скрииип-скрааап», — уныло запели качели. 

— Давай помогу, — послышалось за спиной.

Это был мальчик в красных перчатках, он толкнул качели: один раз, второй, сначала тихо, потом всё сильнее и сильнее, Ульяна уже отрывалась от сидения на взлёте, душа уходила в пятки.

— Эй стой, стой, хватит, мне страшно. Не раскачивай меня!

Мальчик переливисто смеялся своим большим ртом, и продолжать толкать качели вверх.

— Хвааааатиииит! Дурак!

Ульяна попыталась затормозить ногами о землю, щиколотка подвернулась, девочка соскользнула, упала на песок, тяжёлые качели с размаху ударили по голове. Земля покачнулась, дома и деревья поплыли перед глазами и исчезли из виду.

Двор погрузился в туман, сквозь который, как через парниковую пленку, тускло пробивалось матовое солнце. Смутные очертания зданий и растений неуверенно вырисовывались то тут, то там, словно небрежный набросок карандашом.

— Эй, ты как? — мальчик в красных перчатках тормошил Ульяну за плечи.

— Где мы? — У девочки всё ещё кружилась голова, но она попыталась встать на ноги. Мальчик схватил её за руку и потянул вперёд.

— Я покажу тебе кое-что интересное! Пошли со мной!

Они шагали всё быстрее и быстрее, потом перешли на бег, Ульяна еле поспевала за мальчиком, но продолжала бежать рядом, всё ещё не понимая, где она, и куда они направляются. Немного подташнивало.

В тумане запахло влагой, речными водорослями, рыбой и мидиями, гниющими на песке. Ульяна поняла, что они приближаются к реке, куда ей строго настрого запрещено было ходить одной, без взрослых.

— Мне нельзя туда! Меня будут ругать!

— Мы быстро, мы только посмотрим. Туда и обратно. Никто не узнает.

Ульяна засопротивлялась, попыталась остановиться и выдернуть руку. Мальчик не отпускал и увлекал её всё дальше в сумерки.

— Ты что, трусишь? — он не останавливался.

— Я не трушу. Меня ругать будут. Мне нельзя на реку без взрослых!

— Мы быстро. Не пожалеешь. Я знаю, где спрятана лодка.

Дети мчались по влажной, жёсткой траве, царапавшей ноги. Ветки прибрежных ив то и дело хлестали по плечам и лицу. В воздухе смешались запахи воды, травы, недавно потушенного костра… Стрекот кузнечиков то там, то здесь дополняло жужжание мух, шмелей и крики прибрежных птиц. Ульяна отчетливо слышала весь этот оркестр в тумане, но постепенно звуки начали отдаляться, становиться глуше; трава хлестала по ногам так же больно, но беззвучно, сандали всё так же увязали в грязи, но до Ульяны перестало доноситься хлюпанье. По мере приближения к реке мир всё глубже погружался в безмолвие, и вот Ульяна уже слышала, как бьется её сердце, пульсирует кровь в висках, как двигаются легкие, единственным оставшимся звуком была она сама. Девочка пыталась кричать, но только отчаянно раскрывала рот, из которого вырывалась абсолютная, устрашающая тишина.

Аромат медового клевера, горькой полыни, свежий запах реки, солёный запах собственного пота — начали терять резкость, вслед за звуком растворялись в пространстве. Только туман, уже ничем не пахнущий, соприкасался с кожей влажной дымкой, освобождал кое-где из своей плотной завесы высокие травяные заросли и кусты, песчаные насыпи, и снова прятал под молочное покрывало. Ульяна отчетливо видела перед собой худую детскую руку в красной перчатке, которая, вцепившись в её запястье, неумолимо вела за собой. Скоро туман сгустился так, что даже солнце перестало проникать сквозь него бледно-жёлтым пятном. Закрывая и открывая глаза, Ульяна уже не чувствовала разницы. Она бежала вперед… или назад? Или топталась на месте? Она перестала понимать, в какую сторону движется, но продолжала двигаться, влекомая чужой волей, ощущая только безволие перчатки, стянутой с руки мальчика, которую она сжимала в ладони до побеления пальцев, прикосновение травы к коже, укусы беззвучных комаров и слепней, ледяную воду и грязь, в которых утопала Ульяна уже по щиколотку… по колено, по пояс, по плечи… Она не чувствует под собой опоры, только змееподобные стебли речных кубышек переплели ноги и руки. Девочка брыкается в беззвучных волнах, дрожит от холода, ловит губами воздух. Вместо воздуха вода, лишенная запаха и звука, врывается в рот, ноздри, уши, накрывает с головой… Ледяная вода разливается в Ульяне, она везде, внутри и снаружи, давит разрывает грудь, живот, студит тёплую кровь… Воцаряется темнота, тишина, космос.

Резкий запах бьет в ноздри. В глаза тычет жёлтый луч. По щекам хлопки.

— Ульяна! Ульяна! Ты меня слышишь, девочка!

Кто-то в белом халате машет ваткой перед носом, светит фонариком в глаз. Фу, как резко пахнет. Ульяна отворачивается. Вокруг соседи, дедушка, мама.

— Реагирует.

К её лбу приживают влажную марлю.

— Нужно наложить шов, тут рассечение. Краем качелей, видимо. И, возможно, сотрясение мозга. Сопровождать может только один родственник. Кто поедет?

— А это что у неё за перчатка в руке? И не разжать пальцы. Ну ладно, оставьте. Да, в детскую городскую. 

 

Глава 5


В больничной палате смех и беготня. Выздоравливающие дети ловили радугу, прилипшую к стене. За окном прошел дождь. Ульяну сегодня выписывали после долгого, тяжёлого выздоровления.

— Паааааапа! — зазвенели стекла в палатах — Ульяна, запинаясь о ночной горшок у соседей койки, сломя голову вылетела в коридор.

— Подожди, подожди, Ульяна, вот, надень плащ и косынку. На улице свежо.

Они шагали по проспекту, омытому ливнем, в каждой луже по солнцу. На папе тёмные очки. Всё казалось Ульяне каким-то восхитительно иным, незнакомым, или она сама стала взрослее. Зашли в универмаг, купили настольную игру.

— Это тебе по случаю благополучного выздоровления!

— Спасибо! А мы сыграем сегодня?

— Конечно.

Дома вкусно поужинали, потом все вместе сыграли в Ульянино «Морское путешествие», даже мама, потому что братик на радость всем заснул без капризов, когда часы с маятником показывали ровно девять. Они по-прежнему ходили, но стеклянную дверцу, как шрам на лице, теперь пересекала трещина.

Ночью Ульяна проснулась и отправилась на кухню выпить воды. Ей совершенно не страшно идти по длинному тёмному коридору — это её родной дом, она знает здесь каждый поворот, каждый порожек. Вот сейчас она свернёт за угол, и из окна кухни польется серебристый лунный свет. Так и есть, он тихой рекой течёт на стол, на котором стоит графин и стакан с водой. Ульяна берёт стакан, делает несколько жадных глотков, как вдруг что-то скользкое касается её губ. Что это? Девочка подносит стакан к лицу — удивленный человеческий глаз смотрит на неё из-за граненого стекла.

— Аааааааа! — завизжала Ульяна, выронила стакан из рук, он вдребезги разбился, и глаз прикатился по мокрому полу прямо к её босой ноге.

— Уа-уа-уа! — вторил разбуженный братик. Соседи застучали по батарее.

Ульяна бросилась вон из кухни и натолкнулась на дедушку в пижаме, прибежавшего на крик. Мама и бабушка в ночных сорочках протирали глаза, щурились от резко включённого верхнего света, пытались понять, что случилось.

— Там глаз!!!

— Не плачь, Ульяна, тише, тише, не бойся. Я сейчас все объясню, — мама обняла, увела из кухни: дело в том, что, когда ты лежала в больнице, с папой случился несчастный случай... Он работал пилой, знаешь, электропилой, резал доски. И… диск треснул, и повредил ему глаз.

— Это был папин глаз???

— Глаз вытек, и теперь у него стеклянный. Он выглядит совсем как настоящий, поэтому ты и не заметила вчера, ведь правда. Это совсем не страшно. Но на ночь стеклянный глаз надо класть в специальную воду.

— А это больно?

— Теперь уже нет.

— А он видит?

— Здоровым глазом — да. Он же нашёл дорогу домой.

— И теперь папа будет опять жить с нами?

— Да.

Потрясенная Ульяна ещё долго не могла уснуть, и поэтому утром ей разрешили выспаться вдоволь. Проснулась она уже к обеду и принялась разбирать свои игрушки. Сняла со стола шарманку, бережно расправила занавес, покрутила ручку, зазвучала музыка, сцена открылась, фигурки начали танцевать: женщина с младенцем — это мама и братик, вот бабушка с хромой козочкой закружилась рядом, за ней дедушка — часовщик, фартук, а в руке — лупа, папа-пират. Вот и сбылось предсказание шарманки — теперь у папы тоже один глаз… Ульяна вздохнула.

А где же балерина? Балерины не было в центре сцены. В месте, где прежде она кружилась в воздушном платье из гофрированной бумаги, теперь зияла дыра, словно кто-то вырвал фигурку, надломив крепление.

— Мааа-мааа! Кто сломал мою балерину! — Ульяна побежала разыскивать виновных, обнимая оскверненную шарманку.

— Успокойся, Ульяна, — бабушка, разогнувшись над швейной машинкой, поманила к себе внучку, — не кричи так, иди сюда.

— Кто брал? Я не разрешала!

— Это братик. Извини его, он маленький, глупый, поиграл немного и сломал нечаянно.

— Ааааа! Я его игрушки тоже поломаю! Зачем он брал?!

— Подожди кричать, вот твоя балерина. Мы всё починим.

Бабушка раздвинула лоскутки на столе, где покоилась в коробке для ниток растрепанная маленькая куколка. Ульяна взяла её пальцами, как раненую бабочку: бумажное платье было порвано и исслюнявлено, головка наклонилась, как будто кто-то сосал её, как карамель на палочке, и слегка надкусил. Ульяна залилась слезами.

— Не реви, мы сошьем ей новое платье, смотри, вот из этого тюля, и подвяжем розовой ленточкой, смотри! Будет в тысячу раз лучше, чем прежнее, бумажное. Всё подклеим.

Но Ульяна была безутешна. Она гневно сжала кулачки, а потом схватила шарманку, откинула занавес и принялась выковыривать младенца из рук женщины. Младенец не поддавался, но Ульяна всё же отковырнула его, зажала в кулаке, подбежала к окну и швырнула искореженную фигурку в открытую форточку.

— Вот так его!

Девочка унесла шарманку в угол и принялась замазывать образовавшуюся дыру в сердце ‘мамы’ красным пластилином.

Кто-то кинул в окно камушек. Потом еще один. Ульяна взобралась на табуретку, потом на подоконник и выглянула: под окном в палисаднике среди цветущих мальв стоял знакомый мальчик. Он прятал что-то за спиной, а другой рукой нетерпеливо жестикулировал, убеждая Ульяну выйти на улицу. Любопытство требовало выяснить, что же он прячет. Девочка жестом показала, что сейчас выйдет, надела платье, спросила разрешения у бабушки и пошла к двери.

— Из двора ни шагу и гулять не больше часа, — предупредила бабушка, — чтобы была вовремя к ужину. Сколько сейчас времени, посмотри! Тьфу-ты! Опять часы встали… Да что ты будешь делать!

Ульяна надела туфельки, хлопнула дверью, пробежала сквозь влажную прохладу подъезда и выскочила на улицу. Солнце то выглядывало, то скрывалось за пышными ватными облаками. Ульяна оббежала дом и встретила мальчика под окном в зарослях мальвы и цикория.

— А что у тебя за спиной?

— Кое-что, может тебе пригодится.

— Покажи!

— Пойдём.

— Покажи здесь. Я не пойду. Мне не разрешили уходить из двора.

— Ну, как хочешь!

Мальчик развернулся и побежал прочь в сторону пустыря. Ульяна пару секунд колебалась, но всё же помчалась за ним.

— Подожди! Не так быстро!

Дом, оставаясь позади, становился все меньше и меньше, а трава в поле все выше и выше. Мальчик остановился возле сухого пня, выкорчеванного из земли, во все стороны растопырившего свои кривые размашистые корни. Дети обошли пень кругом, и Ульяна увидела запертую на ключ дверцу, ведущую под землю.

— Здесь закрыто.

В ответ мальчик протянул Ульяне знакомую связку ключей. На серебряном кольце висел и древоподобный ключ от комода, и нарядный, в розовых камушках, ключ от музыкальной шкатулки, и медный, от сундука… С ними соседствовали другие ключи, большие и маленькие, деревянные, стеклянные и металлические, простые и изысканные.

— Выбирай!

— А что у тебя за спиной?

— Потом покажу. Выбирай!

— А может, мне и не интересно. Показывай кому-нибудь другому!

Ульяна развернулась и демонстративно пошагала прочь, стараясь не оглядываться.

— Это могут видеть не все. А только те, кто ничего не боится, — крикнул мальчик вслед, — но, наверно, ты обычная девчонка — трусиха.

— А вот и нет!

Ульяна, нахмурившись, вернулась и принялась рассматривать связку ключей.

— Так уж и быть. Вот этот, стеклянный.

— Я знал, что ты угадаешь сразу.

Девочка открыла скрипучую дверь, и дети начали спускаться вниз по заплесневелой лестнице. Дверь осталась приоткрытой, и свет, проникающий сквозь щель позволял не поскользнуться на ступеньках, а также разглядеть бледные грибы и лишайники, облепившие стены. На ступеньках валялось множество детских молочных зубов, вроде того, что выпал недавно у Ульяны. Последние несколько шагов делали уже наощупь, и, наконец, попали в зал, освещенный лампами.

Зал был таким большим и светлым, что трудно было поверить, что он находится под землёй. Помещение напоминало лабораторию: на многочисленных столах и полках стояли реторты с жидкостями, напоминающими кровь; скелеты животных, а также банки, где под крышками в прозрачном растворе плавали человеческие органы. Здесь были челюсти, глаз в стакане, чьё-то трепыхающееся сердце, раскрывающиеся и сжимающиеся чёрные лёгкие, раздробленные, искорёженные пальцы… На одной из полок стоял ряд баночек, где, свернувшись клубочком, плавали разных размеров человечки с прозрачной кожей, у самых крошечных были жабры, те, что побольше выглядели совсем как младенцы.

— Это не родившиеся дети, которых не захотели родители, — пояснил мальчик, — а это то, что люди потеряли на войне, в драке или просто по неосторожности. Всё это они дарят нам.

Тысячи рук, ног, голов покоились в сосудах на полках от пола до потолка, стеллажи уходили в даль, и конца им не было видно.

— А это твой вклад. Ты можешь поставить вот сюда на полку.

Мальчик достал из-за спины то, что всё это время прятал: небольшую стеклянную банку, в которой на дне лежала фигурка младенца, которую Ульяна недавно выковыряла из рук ‘мамы’ и выкинула в форточку. Но не на банку смотрела Ульяна округлившимися глазами. На левой руке мальчика не было красной перчатки. Банку держала страшная белая кисть скелета. 

— Она у тебя. Верни мне перчатку! А я верну тебе то, что ты почти потеряла, — сказал мальчик.

— А я ничего не теряла.

— Это тебе так кажется. Поставь банку.

Он сунул банку в руки ошарашенной Ульяны, девочка поставила её на полку: деревянная фигурка ожила, задвигалась и начала превращаться в крошечного ребенка, очень похожего на братика Ульяны. Он сидел на дне и перебирал кубики.

Девочка испугалась, потянулась к полке, чтобы забрать обратно, но мальчик остановил её своей костяной рукой:

— Нет!

— Отдай! И отдай папин глаз тоже!

— Люди не могут забрать обратно то, что уже попало сюда. Но они могут беречь то, что ещё имеют. Я не могу отдать тебе папин глаз. Но ты ещё можешь оставить себе братика. Если вернёшь мою перчатку.

— У меня нет твоей перчатки. Я не знаю, где она!

— Она у тебя. Найди. И принеси сюда. И тогда я верну тебе это.

Он поставил повыше банку с младенцем, а потом проводил Ульяну наверх.

— Захлопни дверь снаружи и забери с собой стеклянный ключ. С ним ты сможешь попасть сюда, когда вернёшься. 

 

Глава 6


— Говорила же «не опаздывай к ужину»! Никого не слушает, хоть кол на голове теши, — заворчала бабушка на Ульяну, заявившуюся домой в сумерках.

Вся семья на кухне собиралась пить чай. Братишка сидел в своем высоком детском стуле и размазывал яблочное пюре по тарелке, лицу, маечке.

— Я не знала, сколько времени.

— А спросить нельзя? Разогревать тебе отдельно, как королевишне, никто не будет, — бубнила бабушка и шла к плите разогревать Ульяне ужин.

Мама поставила на стол чашки, налила чай и полезла в шкаф за вареньем. Братишка тут же схватил яркую, в цветочек, чашку, не удержав её, перевернул крутой кипяток на себя и завопил не своим голосом. Вместе с ним закричали и мама, и бабушка.

— Куда ты смотришь, мать!

— Это кем надо быть, чтобы поставить кипяток рядом с ребёнком?!

— Господи, господи, несите… облепиху! Что делать-то?

— Вызывайте скорую помощь! Надо с него снять одежду.

— Уйди, Ульяна, не путайся под ногами, видишь, беда какая.

Крик, суета, марли, пеленки, облепиховое масло, врачи вихрем промчались по дому и увезли маму с братиком в больницу. Папа поехал за лекарствами. Воцарилась напряженная тишина. Ульяна вылезла из-под стола, где пряталась все это время, чтобы не «путаться под ногами».

— Бабушка, а где красная перчатка?

— Ой, Ульяна, не до тебя сейчас, — бабушка пила успокоительное.

— Это очень важно. Из-за неё братик обжегся. Я должна её отдать хозяину.

— Что ты мелешь? Иди, поиграй в комнате, христа ради. У меня давление, голова кружится, не до твоих фантазий. Я полежу, Ульяна, иди к себе.

Ульяна, одержимая намерением срочно найти перчатку, чтобы спасти братика, принялась перебирать все свои игрушки, одежду, книжки. Она нашла несколько давно потерянных пупсов, набор открыток, который считала пропавшим, закатившийся за диван мяч… Но нигде не было ничего похожего на красную перчатку мальчика.

Дедушка, тяжело вздыхая, собирал вещи, разбросанные по комнате после поспешных сборов в больницу. Потом он достал из тумбочки баночку с коричневым порошком, сел, поохал, закрыл одну ноздрю пальцем, вдохнул порошок, передёрнулся, повторил то же самое с другой.

— Пчччччхииии! — раздалось на всю комнату так, что Ульяна вздрогнула и прибежала на звук.

Дедушка чихал беспрерывно, растопыривая красные ноздри, фыркал, вытирал слёзы, тряс головой.

— Аххх, хорошо! — приговаривал он, а Ульяна заливалась хохотом.

— Дедушка, что ты делаешь?

— Это… пччччхии! — табак, Ульяна. Пчччхи!  Нюхательный табак.

— Тебе что, нравится что-ли? А зачем этот табак?

— Пчччхи! Это для смелости. Но девочкам не рекомендуется. Это только для дедушек. Вы, детишки, и так слишком храбрые. Пчччхи! О, смотри-ка, опять у нас часы стоят. Давай-ка подтолкнем маятник.

Вечером папа принёс известия: ожог второй степени, площадь обширная, несколько дней продержат в больнице.

«Это я виновата, — думала Ульяна, — я должна срочно найти перчатку. Но где же ее искать?»

Она перерыла весь дом: под кроватями, во всех углах, в корзине с грязным бельём, в бабушкиных мешках с лоскутками, во всех карманах и даже сумках. Пока никто не видел, она взбиралась на стул и находила в шкафах перчатки, но то были обычные, чёрные кожаные мамины перчатки или серые вязаные дедушкины, убранные с зимы на антресоль. Ей попадались носки и варежки, прихватки и полотенца… но нигде не было того, что она искала. Она подслушивала под дверью, как папа и бабушка переговаривались: «всё болит, лежать не может, сидеть не может, перевязки каждый день, бинты прилипают, орёт, мать не спит которую ночь…», и всё больше приходила в отчаяние: «Это всё я виновата…»

Расспросы тоже не помогали: ни бабушка, ни дедушка, ни папа перчатки не видели и, о чём говорит Ульяна, не понимали, отмахивались.

— Машина приехала, сбегай-ка выброси мусор, Ульяна! — крикнула бабушка с кухни.

Ульяна уныло поплелась во двор с ведром, пахнущим картофельными очистками. Там уже толпились соседи, каждый со своими отходами, среди них был и дядя Юра, художник. Он пах маслеными красками, а его руки по локоть пестрели разноцветными мазками.

— Как дела, Ульяна? — спросил художник.

— Нормально.

— Что в гости не заходишь? Играешь ли в шарманку?

— Играю, — вздохнула Ульяна.

Тут подъехала машина, все принялись вываливать в неё содержимое своих вёдер, просыпая часть мимо, оставляя на дороге огрызки, намокшие в помоях бумажки и треугольные коробки из-под молока. Из дяди Юриного ведра выпала пара скрюченных тюбиков. Ульяна подняла их, покрутила в руках, открыла один. Ярко красная, кровавая краска червячком полезла из-под крышки, перепачкав Ульяне пальцы.

«А это идея!» — Ульяна задержала дыхание от волнения. Она обманет мальчика в красных перчатках. Раз нет другого выхода, придётся пойти на риск.

— Эти часы пора выбрасывать, от них никакого толку; купим новые, — услышала Ульяна бабушкин голос, когда вернулась домой.

— Новые мы купить всегда успеем, - отвечал дедушка, — эти ещё починить можно.

— Сколько ты уже их чинишь, а всё без толку. Им место на свалке.

— Не починю сам — отдам в мастерскую. Таких старинных часов сейчас не найдёшь. А выбросить всегда успеем.

Ульяна тихонько пробралась в комнату, открыла тумбочку под телевизором, нашла баночку с нюхательным табаком и отсыпала себе в кулёчек, скрученный из газеты. «Для смелости», — помнила она. Она аккуратно спрятала кулёк в передний кармашек сарафана, достала из-под подушки стеклянный ключик и положила туда же.

Потом, устроившись под столом, девочка открыла тюбик и принялась намазывать левую кисть алой краской, нанося её густым слоем. Решив, что «перчатка» выглядит убедительно, Ульяна крикнула: «Я гулять!» и, на цыпочках пробежав по коридору, хлопнула входной дверью.

Солнце заходило, прочертив на горизонте багровые полосы. Стремительно темнело. Ульяна вся тряслась, то ли от волнения, то ли от наступающей вечерней прохлады. Она бежала, не оглядываясь, растопырив пальцы накрашенной руки, чтобы не дать им слипнуться. Пришлось немного поблуждать в зарослях репейника прежде, чем найти выкорчеванный пень, а под ним дверцу. Уже совсем смеркалось, пахло мышами, мошкара сгущалась и звенела над ухом.

Ульяна чистой рукой вынула из кармашка стеклянный ключ, в нем сверкнули последние лучи заходящего солнца. Бережно, стараясь не уронить, она вставила его в скважину, повернула три раза и дернула дверь. Знакомые ступеньки круто обрывались в кромешной тьме.

— Эй! Ты здесь? Я принесла перчатку!

Ульяна посмотрела на свою алеющую в слабом свете луны кисть, и холодок пробежал у неё по спине.

В глубине подземного коридора брезжил слабый огонек, позволявший не сломать голову на скользкой лестнице. Прежде, чем спуститься, Ульяна пододвинула ногой камень к двери, чтобы та не могла захлопнуться. Потом она, опираясь о влажную стену преодолела лестницу и оказалась в зале-лаборатории, где сидел со скучающим видом на полу среди реторт, пробирок и банок с ужасающими экспонатами мальчик в красной перчатке. Перед ним на расстоянии нескольких шагов были выложены пирамидкой несколько черепов. Мальчик прицелился и запустил в них длинную берцовую кость. Пирамида с треском разлетелась, черепа покатились в разные стороны.

— Ты принесла перчатку? — устало спросил мальчик.

— Д-д-да, — ответила Ульяна, быстро показав и тут же спрятав руку за спину, — но сначала отдай мою вещь.

Мальчик поднялся, достал с полки банку с деревянной фигуркой из Ульяниной шарманки и повертел у девочки перед носом.

— Баш на баш!

Девочка хотела схватить банку и броситься бежать, но мальчик ловко поймал её за красную руку и крепко сжал своими костяными пальцами.

— Я надела поносить, а она не снимается, — Ульяна округлила глаза и подняла брови, как делала обычно, чтобы выпросить у дедушки пирожное в кафетерии.

— Тогда будем рубить, — крикнул мальчик и потянул её вглубь лаборатории, — где-то здесь был топор, идём!

— Нееет! — завопила Ульяна, — не надо рубить! Пожалуйста!

Девочка упиралась, хваталась за полки, разбивала склянки, поскальзывалась на разлитом, падала, раздирала коленки, но мальчик с невероятной силой продолжал волочить ее по холодному полу, пока они не оказались в конце зала, где лежали, сложенные в сундуки и рассыпанные по полу, старинные украшения, монеты, золотые и серебряные вазы, древнее оружие.

— Люди прячут всё это под землей, когда не хотят делиться друг с другом, — пояснил мальчик, перебирая, сваленные в кучу кинжалы, пики, копья, отбрасывая в сторону золотые тарелки и браслеты.

Воспользовавшись моментом, когда он ослабил хватку, Ульяна вырвала руку и помчалась прочь. Мальчик, схватив топорик, бросился за ней. Ульяна юркнула влево, затерялась в лабиринте полок и стеллажей, со всех сторон на неё смотрели не родившиеся младенцы, глаза отрезанных голов с торчащими из шеи, как провода, венами, под ногами хрустели разбросанные по полу мелкие кости и хрящи. Запутавшись в поворотах, не понимая куда податься, Ульяна затаилась за большим ящиком, доверху заполненным черепами рогатых животных. Сердце стучало в бешеном ритме, коленки становились ватными и подкашивались. Казалось, она уже не сможет больше бежать. «У меня же есть табак, для смелости!» — вспомнила девочка. Она достала из кармашка кулёк, развернула его и в тот же миг увидела перед собой мальчика в красной перчатке.

— Ах вот ты где! — он улыбнулся своим широким ртом.

— Ааааа! — завизжала Ульяна.

От неожиданности она поскользнулась на косточке, кулек вылетел из рук, табак облаком разлетелся по воздуху, угодив прямо в лицо мальчика.

— Аааа-пчхи! — расчихалась Ульяна, от слез в глазах всё вокруг поплыло.

Мальчик стоял, не шелохнувшись, с занесенным вверх топотом, как каменная статуя, припорошенный табаком.

Не теряя времени, Ульяна вытерла подолом глаза и помчалась искать выход. Поплутав в лабиринте коридоров, она нашла деревянную фигурку, вынула её из банки, спрятала в кармане, поднялась по лестнице, захлопнула дверь, добежав до дома, разбила стеклянный ключ об асфальт и растёрла подошвой в порошок.

— Ульяна! — раздался голос бабушки, заглушаемый стуком швейной машинки, — пойди-ка сюда, посмотри на свою балерину!

Ульяна подлетела к столу и ахнула: это была не балерина, а настоящая принцесса в роскошном пышном платье, подвязанном розовой ленточкой, в вязанной крючком белой шляпе с широкими полями, она уже не лежала беспомощно на столе, а стояла на своем месте в шарманке, в середине сцены, готовая кружиться и танцевать, как только заиграет музыка.

— Спасибо, спасибо! — Ульяна повисла у бабушки на шее.

— Бог мой, где ты сумела так извозиться?

Ульяна унесла шарманку в свою комнату, достала из кармашка младенца, приклеила его на прежнее место и покрутила гладкую ручку.

— Ту-тата, ту-тата, — зазвучал вальс, и фигурки закружились в хороводе: мама с ребёночком на руках, бесстрашный пират, бабушка с козочкой и дедушка-часовщик; в центре театра танцевала принцесса-балерина в своем лёгком, как лепестки розы, платье и шляпе.

Ульяна забралась на стол, встала на цыпочки, дрожащей рукой отворила дверцу, поправила стрелки, затаила дыхание и… толкнула маятник.

— Клок-клак, — вдохнули часы, — клок-клак, клок-клак, — ожило время.

— Уфф! – выдохнула Ульяна, — Больше не останавливайтесь!

Она погрозила часам, строго глядя на белый испуганный циферблат, и спрыгнула со стола.

— Ульяна, а ты знаешь, что у тебя завтра день рождения, — сказала бабушка, — вот, примерь-ка платье, завтра его наденешь.

— Ах, какое красивое! — Ульяна захлопала в ладоши. Платье было не хуже, чем у балерины. Ульяна подкинула вверх легкие оборки многослойной юбки, закружилась перед зеркалом, прижимая платье к себе.

— И ещё одна новость: завтра утром выписывают маму с братиком. Так что, жди.

— Уррраааа!

На следующий день были гости, подарки, звон бокалов, долгие разговоры взрослых за столом, нарушаемые беготней несносных детей. Ульяна задула свечи на торте.

— Пусть мама, и папа, и дедушка, и бабушка, и братик — все мы всегда будем вместе! — загадала именинница, и все захлопали в ладоши.

— И чтоб часы никогда не останавливались, — добавила она, слизывая кремовую розочку со своего куска торта.

 

Глава 7


В новой квартире жило эхо. Ульяна носилась из одной пустой комнаты в другую и играла с ним в догонялки.

— Ты тут? — кричала она.

— Тут-тут-тут-тут! — отвечало эхо.

Только в прихожей, загромождённой коробками и тюками, эхо не отзывалось, видимо, боялось незнакомых вещей.

Привычное ‘клок-клак‘ больше не звучало в комнатах — бабушка с дедушкой и их большие часы остались в старом доме, а Ульяна с братиком, мама и папа теперь будут жить здесь, в современном районе, где Ульяна осенью пойдёт в школу.

— В этой коробке ваши игрушки и книги, — сказала мама, — давай-ка подтащим её сюда, и ты будешь раскладывать всё по местам. Твои — в этот шкаф, а вот сюда — машинки братика. Справишься?

Ульяне нравилось обустраивать свою новую комнату. Вот здесь на полке сядут куклы и мишки, тут она поставить свои книги и калейдоскоп, паровозик братика — на тумбочку, машинки в коробку… А это что?

Ульяна вертела перед собой странную тряпичную куколку ярко красного цвета с нарисованными фломастером глазами и улыбкой. Торчащие в стороны разной длины руки и ноги, стянутая шнурком наклонённая на бок шея и большая голова, с небрежно завязанным на макушке узелком.

— Мама, откуда это? — Ульяна прибежала на кухню, где готовился обед.

— А это я из перчатки скрутила человечка, когда мы с твоим братиком в больнице лежали.  Ничем не могла его отвлечь, всё плакал и плакал, и тут какая-то перчатка подвернулась, детская, откуда взялась — не знаю. Вот мы её и приспособили, — ответила мама, шинкуя капусту.

— Давай выбросим! Он страшный!

— Оставь, братишка её любит. Успокаивается, когда играет. Пригодится.

Куда бы ни сажала Ульяна красную куколку: на полку ли, прятала ли в ящик с игрушками, даже под кровать, — отовсюду пристально следили за ней нарисованные фломастером точки-глаза. Братик про игрушку даже не вспоминал. Его гораздо больше интересовали самосвалы и подъёмные краны. Однажды ночью Ульяне не спалось, луна проливала шёлковый свет сквозь лёгкие занавески. Девочка встала, вытащила из угла красную куколку, развязала шнурок, перетягивающий шею, распустила узелок на «голове», вытащила изнутри вату, разгладила ладонями ткань, возвращая перчатке первоначальный вид. Потом она забралась на подоконник, распахнула форточку, швырнула перчатку как можно дальше и крепко-накрепко закрыла окно.

— Уфф!

Бегом вернулась в постель, закуталась с головой в одеяло и сразу же уснула.

К сентябрю вся квартира была уже полностью меблирована. Роскошная ‘стенка’, привезённая из столицы, диван и два кресла с мягкими подлокотниками, журнальный столик, новомодный кухонный гарнитур, двухъярусная кровать в детской. Всё это выигрывало в глазах Ульяны на фоне воспоминаний о коврах на стенах, громоздком радиоприёмнике и скрипучих пружинных кроватях в доме бабушки и дедушки. Но одна вещь совершенно не вязалась со всей этой новизной. Большое старинное зеркало в прихожей, оставшееся от прежних хозяев. Узкое, длинное, оно было заключено в раму из тёмного дерева, богато украшенную резными карнизами вверху, кубками и виноградными лозами по периметру. Зеркало стояло на тяжёлом основании с небольшим ящичком, намертво запертым, так что было непонятно, то ли это декоративный элемент, то ли он когда-то действительно открывался.

«А зеркало-то антикварное. Не будем его выкидывать. Вдруг потом удастся продать кому за большие деньги», — решила мама, и зеркало осталось на своём месте.

— Ну, Ульянка, ты у нас совсем теперь взрослая! — говорила мама, завязывая ленточки дочке, — Ну как, нравишься себе?

Ульяна повертелась, поправила косички. Из зеркала на неё смотрела серьёзная первоклассница с пышными бантами, в строгой школьной форме, белых колготках и коричневых ботиночках. Там же, в зеркале рядом стоял папа, он держал Ульянин ранец и букет гладиолусов.

— Нужно торопиться! А то еще опоздаем первый раз в первый-то класс, — он нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

Мама и братик, выглядывающий из-за юбки, отражались с противоположного края. А это что? Ульяна всмотрелась в глубь зеркала: за её спиной на полу валялся красный лоскуток, напоминавший знакомую перчатку, сверху лежал ключик, толстый, тяжёлый на вид, надетый на заржавевшую цепочку. Ульяна обернулась и увидела на полу за спиной только свой полосатый носок и выпавший из коробки карандаш.

— Мама, что это? — Ульяна показала пальцем на перчатку и ключ в зеркале.

— Где? Да ничего там нет. Надевай плащ, Вам уже надо бежать. Удачи, школьница! Ни пуха ни пера!

Мама надела на спину дочки ранец, расцеловала, и, выглядывая из-за гладиолусов, с папой за руку, Ульяна вышла за дверь.