Павел Телешев 

 

Сказать Индии: ДА


Каждое путешествие – создание новых мест за горизонтом. Сначала там, как до сотворения мира – чернота и пусто, там чудища неведомые и неизвестность. Путешественник прорубает сквозь тьму путь, разбивая ничто «пикселями»: определениями, понятиями, установками, ориентирами. Так, первый поход в новое место кажется долгим, изнуряющим. А вот обратный путь – легкотня; как бежать с горы. Потому что идёшь назад без топора, меча, щита и флага. Ты шествуешь по собственному пространству. Увиденному, впитанному, принятому. Или зачекиненному.

 

Дели


WhatsApp-диалог:

Как тебе Дели

?

Меня наебали на деньги уже

До 11 нихуя не работает

Вокзал просто чудовищен

Смог, вонь

Пыль

Тут красивые скворцы

И ещё ко мне ластились собаки

Да. В поезде спи в обнимку с ценными документами

Блять. Я так и думал

А ещё лучше купи веревку и замок

В обнимку с рюкзаком кароч

Чтоа???

Ну чтобы не уперли.

Ящиков для багажа то нет

А чем поможет замок и веревка?

В общем упакуй сумку и привяжи ее

К чему?? К себе??

К неподвижным частям вагона

Об этом надо было сказать ДО

 

В момент переписки я находился в пафосном кафе в Дели, где пил бездушный кофе за 240 рупий, мурыжил хрупкий интернет и медленно выдыхал. Верёвка и замок — это как выстрел в голову. Мозг подкинул образ: вагон-сруб, грубо сколоченный из досок, где туалет — дыра в фанерном полу. Я еду в нём, привязанный верёвкой к своим сумкам, а по углам, во мраке сидят, как тараканы, нищие, голодные индусы и ждут, когда я усну, чтобы меня ограбить. И глазами зыркают. Тут же захотелось обратно, рука в панике потянулась написать: СЕЙЧАС ЖЕ ПОКУПАЙ МНЕ ОБРАТНЫЙ БИЛЕТ!

Прилетев в Дели, ждал свой багаж у неправильной ленты: все, кто летел со мной, очевидно, вышли через особенный коридор для почётных гостей, где им вручили ленты, венки и кубки. Получив штамп в паспорт, вышел и ни одного белого человека не увидел. Подозрительно. Покинул аэропорт, вдохнул крепкую взвесь выхлопных газов, замешанную на пыли и утренней росе, услышал тревожно шевелящееся в пять утра тело мегаполиса и.. развернулся, чтобы назад: к частичке западной культуры, в кафе, в тишину, в чистые туалеты! Но охранник выхода, придерживая левой рукой дуло ружья, сурово сказал:

- NO.

Я, словно персонаж Пьера Ришара, повесил голову и пошёл в объятия Дели, в его нутро, в подземку. Да, можно было доплестись до входа, да! Если бы не весомое «но». За несколько дней до приземления в Индии, подбив плюсы и минусы своего положения (остаток на счёте — 20000 рублей, маленькая работа на удалёнке, оплаченный вперёд месяц аренды комнатки в Москве, больные зубы и прочие проблемы со здоровьем), я всё же решился лететь в Дели. Ужас сковывал мозг, он кричал: «Ты кретин! А дальше-то что? Как быть с работой? К чему ты вернёшься? Снова клянчить деньги в долг? На кой тебе Индия?! Не покупай билет!». Мой полёт в Индию оказался сродни шагу в пропасть с закрытыми глазами. Что до́лжно, то произойдёт. Поэтому я, страшась и замирая, продолжал шагать вперёд.

Что на тот момент я знал об Индии? Песня «Джимми-Джимми, ача-ача!» из «Танцора диско». Сари. Махабхарата. Махатма Ганди. Салман Рушди. Население — 1 миллиард и 200 миллионов. Осторожней с водой. Антисанитария. Ганг. Метро утром не так страшило, местные на меня не глядели, мерно дышать помогала Сэй-Сёнагон, помавая изящной ручкой. Осторожно вышел на поверхность. К вокзалу. Отсюда ещё пилить до Бодх-Гаи. На меня набросились водители тук-туков: гудящих, юрких, бибикающих и тарахтящих мотоциклов с коробками для пассажиров. Еле отмахался. У вокзала на полу разлеглись люди. По спине неприятно заскрёб холодок. Захотелось куда-то себя деть. Кофе (недосып), интернет, покой. Пожалуйста! Но стрелки часов только доползли до шести. Опытным путём (минус 270 рупий) узнал, что в Дели до 11 утра всё почивает.

Так и ходил вокруг вокзала. Читал книгу, отвечал на вопросы прохожих, интересующихся моими судьбой, кошельком, происхождением и целью прибытия. Изгваздался в пыли. Увидел грандиозный парк за забором. Погладил смешных собак. Понаблюдал за стремающейся крысой. Иностранец в разлипающихся веках Индии. Одинокий, запуганный человечек, выползший из удобного гнезда на волю.

 

Махабодхи


В Гае меня встретил Пашка. Получив очередное потрясение (он ждал не на платформе!), попросил случайного индуса телефон (не стал покупать местную симку) и набрал Тасе, Пашиной жене. Голос вроде не дрожал. Пашка вышел из неизвестности, подобно джедаю: дреды, афгани и серый платок, развевающийся на ветру.

И мы поехали. К тому моменту ум неудобства новых обстоятельств начал переваривать и раскладывать по полочкам в голове, что-то ворча неразборчиво. Ехали на орущем тук-туке, разрезая ночь вместе с рассветом. Прибыв в Бодх-Гаю, сразу пошли в храм Махабодхи.

Мир преисполнен торжества. Женщины в белых одеждах, украшенные золотом и цветами, улыбающейся колонной шли в храм. Мы купили лотосы для подношения Будде. Солнце поднималось, окрашивая ступу. Звуки мантр ласкали небо, воздух пах нежно и ново. На территории храма почудилось: душа воспарила над телом, а ноги не касаются земли. Словно там – дом. Не надо куда-то идти, бежать, искать. Всё – здесь. Вокруг золотой статуи Будды, среди древних камней, в намоленном миллионами людей, чистом и спокойном месте, где мысль не мечется и корчится, а привольно течёт, выравнивая дыхание. И вечность в моём распоряжении.

 

Пинту


Паша и Тася создали в Бодх-Гае кафе вегетарианской европейской кухни. На момент моего прибытия в кафе работали менеджер Дипак, шеф-повар Пинту и Висал, уборщик и посудомойщик. Тася всем рулила да помогали на кухне и в зале две её подруги, Лена и Сима. Жили мы (исключая индусов) прямо в кафе. Спали на матрасиках, мылись из ведра при помощи ковшика холодной водой. Мне, как человеку, бывавшему в походах (здесь рассказчик со значением подкручивает невидимый ус), такое житьё впору, не пищу и не ною. Да, ещё кот Лаки. Разношёрстная, многогранная компания. Гостей — навалом, но умудрялся писать, читать, смотреть кино, работать в кафе, ходить на ступу. Здесь другие часы, особенно когда встаёшь в восемь, от чего в Москве отвык.

Так вот, Пинту. Человек-бегемошка. Выдающиеся щёки, пузо, второй подбородок. Цвет кожи — бурый, уходящий в черноту свежего асфальта; скрытный. Когда смотрит исподлобья, становится неуютно. Тася научила Пинту, как готовить еду на европейский лад. Пинту это не одобряет. Наш шеф любит родную кухню и сияет, когда Лена и я, выдыхая огненные пары, чуть не плачем от обилия специй, потому что ранее признались, что любим острое. Смотрит на нас с умилением, растекается масляным взглядом и качает головой, как китайский болванчик. Тася купила сковороду с тефлоновым покрытием и просила Пинту готовить на ней, используя деревянную лопаточку. Индия в лице Пинту вражеской технологии сказала «Ничто не пройдёт!». Сковорода была убита за считанные дни, превратившись в такое же жестяное днище, на котором готовится почти всё на кухне.

За Пинту необходимо проверять и переделывать. Он не специально, вполне допустимо, что так в Пинту бурлит подсознательный протест: с продуктами нельзя так. И возможно, Пинту не нравится, что его учит жизни и готовке женщина. Но Пинту не злится, он — плачет. Большой мужик устраивает истерику, потому что душа его трепещет и волнуется. Сжёг пиццу — ушёл на крышу. Переперчил голубцы — отирает рукой лицо, стоя в углу. Этот контраст угрюмой внешности с нестабильными струнами сердца поначалу выбивает и даже смешит. Но потом мы знакомимся с Тук-Тук.

Ей два года, и это — принцесса из чёрного льда. Она спокойна, как монах, проживший в затворе больше десяти лет. Чёрные глаза, обильно подведённые сурьмой, дополняют невозмутимый облик демоническим штрихом. Пинту над своей дочкой трясётся, как мать над долгожданным новорожденным. Он что-то мурлычет ей, когда она милостиво принимает еду из его рук. Как-то он не видел Тук-Тук неделю, было много работы, и Пинту смотрел на её фото в телефоне и пускал слезу.

Массивные руки, огромный живот, плоский смех, словно выдавливаемый изнутри натужно, мрачная сосредоточенность при готовке. Пинту. Бегемот-кулинар с податливым сердцем в виде бледной медузы.

 

Школа


В Индии есть «аттракцион»: к вам подходит сносно говорящий на английском молодой человек, заводит ознакомительный разговор (откуда вы, надолго к нам, ой как мило, тоси-боси) и приглашает в школу. Провести урок английского языка.

Я себя, разумеется, тут же представил во всём белом, как вхожу в пряничное здание школы, к очаровательным деткам, жаждущим знаний, в светлый класс, украшенный цветами лазоревыми, а чада индийские там сидят за партами, потом я рисую на доске яблоки и слоников, учу их международному языку. Мы вместе фотографируемся, и я вывешиваю фоточку в фейсбук, а потом мне хвалебное пишут, лайки жмут: гордынька ликовала.

А вот так иллюзии разбиваются о реальность: отвезли на край города, через раздолбанную дорогу, окружённую то лачугами в стиле домика кума Тыквы, то — помпезными дачами с изысканными заборами. Мимо проносились коричневые лужи с утками, кучи гниющего мусора и серо-чёрные свиньи, в нём копошащиеся, ленивые и тощие коровы, а также собаки, упавшие спать, где пришлось. Люди, разумеется. Взгляды недоверчивы: какого лешего занесло сюда эту жирную, белую тушу?

Вместо школы — недостроенное здание без дверей и лестничных перил, без крыши и мебели; декор — цемент поверх кирпича. Внутри — стайка детей. Встретил меня «директор» школы, который поведал, что это благословенное здание — приют для бездомных малюток. Я уже потихоньку «остываю», понимая, что учить тут никого не надо, но придётся смотреть спектакль до конца. Ко мне по очереди подходят дети, как-то одетые (но не в рубище, палку не перегибают), каждый жмёт мне руку со словами:

— Namaste, my name is…, nice to meet you.

Некоторые, хорошо обученные, спрашивают дополнительно:

— What is your name? Where are you come from?

Передо мной пролетело несколько историй: у каждого ребёнка своё лицо, настроение, рукопожатие, взгляд, голос. Я не запомнил всех имён, но глаза и рукопожатия из памяти не убрать.

Закончив с этикетом, дети разошлись, а директор насел на меня с речью о том, что их детям нечего есть, так что нужна помощь. Делиться было нечем, так что я раскланялся и попёрся через неприглядные пейзажи назад, пешком. Бездомных детей в Индии — как грязи, так что ушлые люди могут с их помощью вытворять любые перформансы. На прощание директор дал расписаться в книге отзывов. Где-то пятьдесят имён, начиная с середины января, бизнес новый; кто-то, кроме имени и фамилии, оставил телефон. И пожелания: wish you luck, let the god bless your children, live long and prosper..

Я шёл и думал: так было во все времена. Кому-то мечтается о новом телефоне, а кто-то грезит о сытном ужине. Кто-то радуется, что проснулся утром здоровым, а кому-то не мила четвёртая яхта. В Индии и те, и другие живут по соседству, они смотрят друг другу в глаза: таково отличие Индии от «цивилизованных» государств, где всё уродливое, нищее и грязное выметается из поля зрения.



Радж


Радж — сикх. Он начал ходить в наше кафе, позже Пашка разговорился с ним и узнал, что Радж — режиссёр. Иногда он приходил в тюрбане, сером или чёрном. Борода наполовину седая, чёрные глаза, спокойные и умные, очки с чуть толстоватыми линзами, высокий и стройный. Вежливый, обходительный, всегда говорящий спокойным тоном (голос-колыбельная). Мы все звали его «джентльмен». Радж обязательно приходил с какими-нибудь вкусняшками, мы угощали его кофе. Именно он стал нашим гидом в Раджгире и Наланде, рассказывая про музеи, Будду, политику властей. Мы с ним обсуждали Тарковского, индийское кино (Сатьяджит Рай, Ритвик Гхатак), «Битву экстрасенсов» и интернет. Радж любит находиться за камерой, так что на попытки его сфотографировать закрывает лицо.

В кафе зачастила гостья, парижанка Мари. Ей за шестьдесят (Мари, прости), каждый вечер она приходила под кислотой или ещё чем-нибудь, изменяющим сознание, а днём рисовала свои галлюцинации. Мари в кафе невзлюбили, а мне она показалась крутой. Да, везде разбрасывала свои вещи, приставала к монахам с шокирующими вопросами, была капризной. Но мне импонировало, что она уже не обращала внимания на оценки социума и жила так, как ей нравится. Но у всего есть подводные камни. Мари положила на Раджа глаз.

И как-то так получалось, что Радж приходил в тот момент, когда в кафе была Мари. И наоборот. В какой-то момент мы начали Раджа прятать, а потом он вообще убегал, чтобы не столкнуться с ней. Однако, несколько раз наш рыцарь в тюрбане спасал положение, заманивая Мари в патио и отвлекая её от монахов. И там она звала его в свой номер, шептала нежности, ворковала и строила глазки. Романа у них не получилось, конечно же. Мари — слишком взбалмошная, и флирт её был скорее шуткой и игрой, однако наблюдать за ними было забавно. Молчаливый, всепонимающий сидх в тюрбане и крошечная, пожилая француженка с малиновыми волосами, танцующая перед ним в широкополой шляпе.


Висал


Мальчик-паучок. Когда он сидит и вяло водит по полу веником —колени к ушам, даже не понимаешь, как так может сложиться человеческое тело. Ему пятнадцать, но выглядит он на десять (хотя, что я понимаю в возрастах?). Пигмент по его голове растекся неравномерно, так что за ушами темно: плюш коричного цвета, а около носа — оливковая кожа, словно он тщательно отмыл краску именно в этом месте.

От Висала отказалась мать (вторично вышла замуж) и, по словам Паши, пацан практически беспризорник, так что взяли его на работу в состоянии ужасающем. Тощий, ручки-ножки палками, джинсы и футболка свободно болтаются на теле. Джинсы и футболка — всё его имущество. Он не умеет читать и писать, но на первую зарплату Висал покупает себе смартфон. Висал хочет смотреть клипы в Youtube и вкусно есть.

Поначалу Висал работал на совесть, но постепенно обленился и обнаглел. Паша с Тасей терпели его выходки, потому что ни один уборщик до него не мыл туалеты. Такой пунктик у индийских мужчин: мыть унитазы, соприкасаться с грязным местом — западло. Висал говорит только на хинди, причём всё чаще возникает ощущение цирка: он что-то балаболит, Пинту ухмыляется, Висал убирается всё медленней и хуже, а видит себя в кафе скорее барменом, чем уборщиком. Лучше — хозяином заведения.

Потом приходит праздник Холи, и Висал уезжает к дальним родственникам, вспомнившим о нём, когда проведали, что парень работает и получает деньги. Холи идёт три дня, Висал вернулся через неделю. Его уже не ждали. Потом у нас появилось слово «висалить». Значит, мыть или убираться спустя рукава.


Из Варанаси в Бодх-Гаю


В воскресенье больно ударился головой. Сам виноват, ворона. Но сегодня даже во сне жаловался кому-то, что голова болит (вчера пиздец как болела). Я залип в Варанаси. Уик-энд, все индусы едут, кто куда: на свадьбу, к родственникам в гости, в соседний штат за самоварами или просто кочует. Билетов нет. Добрая тётя продала мне одно из последних оставшихся мест до Гаи в дженерале. Видели картинку, где тысяча индусов облепили вагон? Вот это дженерал.

Ильдар, узнав, что мне предстоят человеческий фарш и хардкор, купил билет на козырный поезд, где будет полка в купе, одеяло, подушечка и грелка в форме котика. Ну, купил. Кинул ссылку, где можно отслеживать поезд, потому что в Индии ничто не приходит и не уходит вовремя.

Поезд опаздывал на 5 часов. Так показывал сайт. Я спокойно смотрел «Слона» Гаса Ван Сента, ещё что-то, пил третий литр воды за день. В час ночи почапал на вокзал. На табло оповещение: мой поезд отходит в 02:05 с 8 платформы. Прихожу на восьмую. Там стоит поезд. Ждуны индийские томятся, я становлюсь таким же, хрущу острыми кукурузными палочками (огонь, не оторвёшься!). Время идёт. Поезд, занявший путь, никуда отчаливать не собирается. Спрашивать у окружающих бесполезно: это в Дели они почти все англоговорящие, а в Варанаси, кроме «хэллоу сэр» и «пипти рупис», знать ничего и не надобно. Тут происходит фокус: мой поезд исчезает с табло. Время 2 часа ночи, я слегка паникую. Если что, у меня есть билет на завтра, но всё же. В общем, поезд Москва-Воркутю.. Тю-тю. Он ушел в 22:25, опоздав всего лишь на час с хвостиком. Глюк системы.

Ильдар всячески советовал мне не лезть в дженерал. Мне было всё равно, к тому же — подумаешь, с народом проехаться! Я из Катманду ехал с индусами в консервном автобусе — выжил. В общем, вчера на вокзале. Они на меня смотрят. Ну, ясен пень. Где-нибудь в Тверской области на негра, полагаю, и не так бы лупасились. Поезд опаздывает. Поезд прибудет на другую платформу («я всё приму, что мне судьбой дано»). Поезд прибывает. Да. Из окон и дверей дженерала торчат люди. В общем, я забираюсь в спальный вагон и сажусь в тамбуре рядом со старцами в одеждах, бывших когда-то белыми. Старцы чуть удивлены тому, что я сажусь на пол. Голова трещит, я хотел бы полежать на полу, но нет места. У старцев красивые лица. Поезд трогается, ветер свистит сквозь тамбур, все двери открыты.. Мы молчим. И в этом молчании есть глубина. Это понимающее молчание. Проезжаем Ганг. Старцы складывают ладони. В тамбур залетает жёлтая бабочка. Кружится над нами несколько секунд и вылетает в другую дверь. Стук колёс. Меня одувает колючим, знойно пахнущим воздухом.

 

prev next