Павел Телешев 

 

Сизиф Январский 

рассказ

 

Когда кто-то говорил слово «счастье», Денис спрашивал себя сам: «А что для меня значит счастье?», и сразу шёл голос Марии Бабановой, как она синими губами Снежной Королевы в рисованной сказке говорила «щастье», именно так, начиная с этой звенящей, буквы «ща», сотканной из сахарной пудры с блёстками. Второй нотой выступал образ снега; снежинок, что выплывали грациозно из тьмы в имбирно-лимонный отвар фонарного света и, пролетая насквозь, ложились холодными пуантами на его лицо, таяли на нём, пока мать везла Дениса в санках по снегу, по улице Кирова, в их тихую комнатку. И тут же этот чарующий сполох памяти сменял ужас, что испытывал Денис, когда слышал хруст снега: люди вкладывали в этот звук бодрость и крепость новогоднего утра, игольчатую свежесть и лихо, но ему виделось, что каждый скрип – это смерть сотен и тысяч снежинок, грациозных, неповторимых, хрупких; он чувствовал, как каблуки сапог матери и полозья санок ломают души, сердца и хребты небесных творений, сдавливая их в тупой, серо-мёртвый лёд.


Его рождение чуть не искалечило мать: Денис рос внутри ледяного яйца, чья скорлупа проникала инеевыми отростками, похожими на ветвящиеся шипы, в тело той, которую особо дерзкие парни когда-то льстиво называли Дюймовочкой, а она на эти слова притворялась смущённой и прикрывала рот пальцами, нежными как слово «зефир». Сын, как она загадывала, должен был явиться в декабре, но день рождения Дениса пришёлся на сердцевину января. Яйцу исполнилось десять месяцев; измученная и оставленная через двое суток схватками, она позволила разрезать ей живот, вынуть яйцо и разбить его. Внутри лежал мертвец: мальчик умер ещё до рождения, но его заставили жить и дышать. А щетинистые скорлупки-черепки растаяли, оставив лужицы на полу и операционном столе.


Впоследствии мать часто упрекала сына: ледяная скорлупа его яйца отняла у неё жар крови, крепость зубов, цепкость мозга и кусок сердца, что он родился мёртвым, что их не связывала пуповина; однажды она пошутила, что у него вместо крови — голубая вода, и Денис решил узнать — так ли это, просто из любопытства, а когда хлынула яркая, тёплая и солоноватая, перестал ей верить. Они с его детских лет отрабатывали удары друг на друге: ему было пять, когда он спросил: «Можно, я буду звать тебя тётей Таней, как другие дети?», и она промолчала, а спустя время уехала на месяц в сияющее никуда, оставив его с бабкой, которую он терпеть не мог. Та готовила тошнотворные супы и нависала цыганским проклятьем, ожидая, что он доест всё; другие обычно сдавались: и в детсаду, и мать, но не бабка, та просто не выпускала его из-за стола, и приходилось глотать мерзкий застывший жир, и он жаждал мести, но как отомстишь этой глыбе? Лет в десять он ударил мать, со всей силы: она отхлестала его по лицу за какую-то ложь, и он ответил ей, но посмел ткнуть только в спину; она молчала неделю. Впрочем, впервые он сбежал от неё, пышущий гневом, ещё в четыре года, причём босиком по снегу, а она бежала за ним и думала: «Пусть убегает, пусть, оставь!», но тут же смутилась собственных мыслей, догнала и унесла в дом: возможно, боялась пересудов, хотя тоже была зла на этого малявку, своенравного, гордого и замкнутого. Она не могла забыть хлёсткую характеристику, данную Денису воспитательницей в детсаду: «равнодушный»; он не признавал других детей за равных, не играл с ними, лишь иногда позволяя быть в своём обществе. Как-то она читала ему сказку на ночь, «Мальчик-звезда», и не удержалась, съязвила: «Прям про тебя», а он, такой белёсый, с серыми глазами, со светлыми волосёнками, что были как пух: дунешь и взлетят веером, послушные каждому ветру, жидкие и смешные, ей ответил прямо, глядя в глаза: «У него хотя бы был отец». И она задумалась: это от него, того, с кем были винтовые ночи и обещания длиной в года или это её собственное глядит на неё сейчас, не мигая, словно ждёт, что она сдастся, скукожится от его холода, окоченеет от вины? Последний раз он нанёс ей удар в свои шестнадцать, причём так, что она искала его с милицией: он скрывался у друзей, и однажды мать пришла к ним. Денис спрятался в шкафу, и, успокаивая дыхание, слушал её тревожащийся голос: его подмывало выйти, но в то же время хотелось длить её боль. А потом он уехал навсегда, чтобы вспоминать о ней лишь изредка. Мать после его отъезда родила себе дочь, та росла нежной и кроткой, так что было просто забыть жестокого сына, хотя по ночам какие-то шрамы внутри тела горели серебряным огнём, и сжимало противно щебетом и скрежетом льда, что тело забыть не сумело.


Его первой любовью была Снежная Королева из мультика: статная, сдержанная, великая, обладающая несметными богатствами и беспощадной силой, она манила его тем, что была одинока. Как и он. Глупый пацанёнок Кай не понял эту загадочную женщину, царицу зимы. А Денис не просто жалел её, да и нужна ли жалость – такой! Им было бы о чём поговорить при встрече, не будь они воспитанными людьми. Но и Снежная Королева оказалась не безупречной: её сразил приход маленькой девочки. Денису казалось, что изъяны портят людей и вещи. Ему импонировало совершенство. Или хотя бы завитки стремления к нему. Ледяную головоломку, что складывал Кай, Денис сложил бы в два счёта, ведь он — не человек. Так думалось ему, несмотря на красную кровь в венах.


Но первой, кто смутил его сердце, стала Вика. Денис учился в старших классах, где оставался нелюдимым, избегая тусовок, встреч и болтовни. Он читал Платонова, Фаулза и Мирбо, рисовал отрешённые картины, обладающие способностью засасывать взгляд воронкой мелких деталей и слушал сломанную музыку, добавляя ей про себя ноты и аккорды. Вика же была его антиподом: рыжая, манящая, с вострыми глазами и всегда готовая смеяться; казалось, каждая клеточка её источает аромат, съедобную волну, так что хочется распробовать до последнего атома, погружаясь в тело, щёки, губы и грудь всем существом своим. За ушами у этой воплощённой юности трепетали стрекозиные крылышки, она прятала их волосами и обнажала шею только среди своих. Денис восхитился ею, но не понимал – что делать дальше? На него она обратила внимание случайно: он чихнул, и из ноздрей его высыпалось на стол несколько градин, что её рассмешило. Вика была невесомой и шустрой и, пока он изучал, думал – что ей сказать, как подойти, и как бы вот это сообразить, она со скоростью кометы разыграла всю их совместную жизнь: любовь, скандалы, свадьбу, брак, детей, дом. В то время, как он начал решать – какими бы цветами её удивить, она уже положила цветы на его могилу. Он ей наскучил через минуту скрестившихся взглядов – серого и карего. Потому что уже умер. Денис, высокий, нескладный, бесцветный, осмелился подойти к ней спустя месяц после её смеха в его сторону, он тщательно сочинял какие-то важные и сильные фразы, но она не стала слушать и первую, с раздражением оттолкнув его, потому что он встал на пути. Его гнев обычно дремал глубоко внутри ледяной воды безразличия, но в тот момент взорвался, схватил её за воротник школьной формы и, заметив шелестящий блеск под волосами, вырвал его с мясом, а её оттолкнул, как мятый фантик.


Нарастив себе доспехи после неудачи с первым чувством, Денис замкнулся на несколько лет, позволив себе оттаять слегка для Светы; ему было двадцать семь. Света – девушка с карамелькой вместо языка: с её губ всегда тянулся околдовывающий блаженством шлейф, а конфета округло постукивала по зубам, что не отталкивало, а наоборот. Световолосая и лазуроглазая, в кружевах сладких ароматов и лёгким гомоном, на деле Света была самой целеустремленной девушкой в мире и, когда заприметила Дениса, этого хмурого, отстраненного и надменного парня, то поставила себе цель: увидеть прямую фигуру гордеца склонённой. Поиграв для начала милашку, она пустила в ход образ суровой, холодной жрицы, что так шёл к её глазам, но не вязался с дыханием. Денису её стать пришлась по вкусу, он даже позволил заманить себя в циферблат брака, но именно там их ждала ловушка: как ни пытались они, всё рассыпалось в щепы, потому что в мелочи любой Света и Денис были различны. Ей нравилось всё ненавязчивое, обманчивое и пустое, особенно еда и развлечения, Денис же предпочитал мясо, прямоту, спартанский быт, логику и тишину. Свету молчания тяготили, она старалась заполнить их смехом, музыкой, балаболящим телевидением, цветами и шутками. В сексе они заняли позиции тьмы и света: он желал ближе к ночи, когда она вся таяла по утрам, но утром Денис лишь жмурил глаза и отворачивался, оставляя иней угрюмым дыханием на стене, по вечерам же она вся сжималась и на его попытки войти тихонько скулила, так ей было ненужно это сейчас. Что-то раскалывало их, словно сила, дремлющая в каждом, стремилась уничтожить соперника. И всё это случилось именно тогда, когда казалось: их чувства вышли в зенит. Они промучались где-то полгода, а потом разорвали союз; он в сердцах дохнул на неё чем-то нутряным, и её карамелька обернулась обычным языком, ознаменовав распад. Денис после этого предательства ощетинился по отношению к женщинам, стал презрительным и огрызающимся, в каждой видел либо свиристелку-рыжуху, либо неподатливую блондинку, у которой под панцирем богини Афины прячется пугливое нутро улитки.


Третьей женщиной Дениса стала Галя, им было уже за сорок. Галя – брюнетка, чуть полноватая, её руки умели унимать любую боль, но Денис страдал от той, которую её чуткий дар не сумел бы обнаружить. Денис сам был воплощением покоя, но её уверенность с нотками тепла и сказки, внутри которой слезятся мёдом садовые груши, а чудеса скрыты под скорлупками в порыжевшей листве орешника, его приманила. Он расставил посты и границы, огласил правила и запреты, Галя не противилась. Щедрой и мягкой была она, ничего не ждала в ответ, просто множила богатства дома и усыпляла беды ещё у порога. Он учился быть нежным, проводил кончиками пальцев по её шее с хрустальными, еле заметными волосками, считал её родинки и связывал их в созвездия, летом рисовал на оконных стёклах морозные цветы, божьих коровок и яблоки в узорах. Галя мечтала о детях, но Денис говорил, что ей – поздно; получается – мечтала. На деле, дети пугали Дениса. Он боялся свою маленькую копию: что с ней делать? Как вести себя? Зачем это? Шли годы, он охладел: замыкался в себе, уходил в свою комнату, не отвечал на вопросы, глядел отрешённо. Денис считал, что она отрабатывает ему за тех, обманувших его мечты женщин. А он для нее – счастье. Галя однажды ушла от него внезапно даже для себя самой: влюбилась. Другой был теплым, громко смеялся и верил, что Галя родит богатыря. Она напоследок оглядела дом, где они жили с Денисом и боль, чуть кольнувшая под лопаткой, уснула под её же собственным даром, упокоенная тем, что Денис, верно, и не заметит, как она ушла. Он и вправду очнулся позже, чем следовало: Галю везли в другую страну весёлые сани с лошадкой, а смех другого мужчины замерзал на весу и оседал на нищие ветки в придорожных рощах.


Обнаружив, что остался один, Денис испытал злое отчаяние; оно начало сжимать воздух, пространство и время, так что свет меркнул, а гравитация в доме взбесилась, стягивая всё в один угол, где сидел он, скрючившись, и выдыхал морозные тучи. Устав жалеть себя, он подошёл, преодолевая давление сгустившейся до состояния цемента атмосферы, рванул дверь, пустил в дом солнечный свет, от чьей благодати распрямились стены, а окна брызнули на улицу бусами, и этот хлопок, резкий выход из сжатого в гневе одиночества что-то нарушил в нем, послышался жалобный хруст: сердце дало трещину, словно стеклянное. Врачи не знали, что с ним делать, так что определили покой, теплое питьё и сиделку, медную тень, и с ней он молчал, поправлялся.


Уснув в сочельник горемычным забытьём, он увидел сон, и в нём — своё будущее, как мучения Сизифа. Вместо камня толкал он в гору гигантский ледяной шар. Шар можно было поднять на вершину, растопив его тело собой: дыханием, руками, сердцем. Уменьшить теплом его размеры. Поднимать всё выше, катить его, не обращая внимания на лизания льда, его ожоги. Там, на вершине, когда от глыбы останется футбольный мяч или что-то вроде, он разобьет его, освободит из ледяной скорлупы свою замёрзшую душу, вложит себе в грудь, где она отогреется, пустив болезненные корни в тело. Он увидит, как благодатен мир. И воспарит.