Оксана Бутузова

 

Моцарт + Сальери = Пушкин  

эссе

 

 

«Моцарт и Сальери – это я», писал Пушкин. Он мог так сказать. Имел право. Однако не о соединении ремесла и таланта здесь идёт речь, и не о всяком творческом человеке можно так сказать. Собственно, это касается только одного человека, который олицетворяет «наше всё». Есть творцы, подобно Моцарту, их единицы, есть такие, как Сальери, их чуть больше, но тоже немного. Но это чудо — соединить в себе и высший дар, и знание об этом даре.


Моцарт имеет дар, он неоспоримый гений. Но гений, который не может по-настоящему оценить свой дар, не может объяснить его с точки зрения разума. В этом отношении он безумен.


Моцарт лишён критического взгляда. Он жалует игру слепого скрипача (слепого в том плане, что ему вообще ничего не доступно), свои произведения не ценит, называет «шуткой», «безделицей». В этом отношении он также безумен. Он не может даже отреагировать на то, что Сальери бросил яд в его стакан. Или он не заметил или заметил, но недооценил последствия. Это снова проявление неадекватности восприятия.


Для современников Моцарт такой же безумец. Он гений для нас, а не для своей эпохи. И лишь Сальери смог распознать высшую степень проявления таланта. Сальери тоже гений (здесь Моцарт не ошибался), но гений критики.


Сальери умеет ценить (в отличие от большинства «слепых скрипачей»). Он судит трезво и правильно. В этом его величие и его трагедия. Он чистый критик — «звуки умертвив, музыку я разъял, как труп». И только после этого, уже «в науке искушённый», предался творчеству, но лишь как ремесленник. И он прекрасно видел, насколько несовершенно то, что он творит. И сжигал беспощадно. После многих трудов пришли успех и слава, и он «счастлив был». Тогда его никто не смог бы назвать завистником, да и теперь не может. Это он сам считает себя таковым, поскольку критический взгляд находит отражение не только в творчестве, но и жизни. Он привык называть вещи своими именами. Но только слово «яд» имеет в его контексте и другое значение.


«Вот яд...», который ему преподнесла женщина (оставившая душевную рану любви). Это тот самый, которым травят душу, а не тело. Сальери носил его 18 лет, ожидая случая, чтобы применить, излить, освободиться от него, а не умереть самому.


Сам он не отважился принять. Ждал, что посетит вдохновенье его или «великое сотворит» кто-то другой, «новый Гайден», а он только оценит, или найдётся «злейший враг» или обида. Нашлось всё вместе. Все самые сильные чувства воплотились в Моцарте. Для него и предназначен был этот «дар». Яд любви Сальери перенёс в «чашу дружбы». И Моцарт принял яд, даже не задумываясь.


Именно Сальери, как критику, решать, станет ли Моцарт бессмертным. Он решает это образно — через яд. Яд — это путь в вечность. Чтобы перед тобой открылись двери в бессмертие, надо сначала умереть. Моцарт выпил один («Ты выпил!.. без меня?»), и в вечность пошёл без Сальери. Сальери так и не решился употребить яд по своему назначению. Он знал, что более достоин Моцарт. Хотя… «Ты, Моцарт, недостоин сам себя».


Образ здесь ещё и в том, что критик каждый раз травит творца ядом. Однако не всегда это яд смертельный, для многих скорее профилактический, но для некоторых он действительно пропуск в вечность.


Тот же Бомарше не может отравить. Он «слишком был смешон для ремесла такого». То есть он не был критиком, он был просто гений, у которого на одной чаше весов «шампанского бутылка» и собственная пьеса. И то и другое одинаково спасает от «чёрных мыслей».


В конце (перед тем, как выпить «яд») Моцарта всё же посещает разум. Он начинает правильно оценивать роль себя и Сальери. «Искренний союз, связующий Моцарта и Сальери, двух сыновей гармонии» (т. е. творца и критика одного уровня). За это поднимает отравленный бокал Моцарт.


Моцарт уже «сыт», закончен реквием, и он исполняет его перед Сальери, как перед главным критиком, как перед богом. До этого его волновал лишь черный человек, заказавший реквием. Следовательно, смерть уже была его судьбой, и Сальери теперь выступил в роли заказчика.


Слёзы Сальери, вероятно, не слёзы раскаяния («больно и приятно, как будто тяжкий совершил я долг»). Его последние слова Моцарту «До свиданья», стало быть, он надеется на встречу там, наверху. Хотя и продолжает сомневаться («…ужель он прав, и я не гений?»). Пропуск ведь был один. А Сальери так и остается наедине со своей завистью.


Чему завидует? Лёгкости достижения совершенства. Тому, что гений «озарил голову безумца». Но Сальери всё понимает и не может творить так, как творит непонимающий безумец. Это несправедливо, с его точки зрения. Потому – «нет правды на земле. Но правды нет – и выше».


В то же время он не мог не знать, что гений и безумство совместимы, а гений и злодейство нет. Безумец не может быть злодеем оттого, что не в состоянии даже задумать злодейство. Злодейство, стало быть, здесь выступает как антипод безумию.


У Пушкина (творца и критика одновременно) всегда так — обманчивая простота изложения таит бездны содержания. Но Моцарт, как и Сальери — явления единичные. Если бы все умели ценить искусство, как Сальери, «никто б не стал заботиться о нуждах низкой жизни». Кто бы ценил это низкое?


Это толпа жаждет злодейства, а не гении.


Это толпа, не знающая гармонии искусства, сочинила миф о гении и злодействе Микеланджело, который, умертвив другого, пытается постичь величие смерти. И Пушкин посмеялся над толпой, которая за правду приняла факт отравленья Моцарта Сальери (чёрт, я уже стащила у него размер).