Наталия Осташева 

 

Филадельфия — страна сыра

путевые заметки

 

 

Новый Орлеан, январь


***

Город Луи Армстронга встречает ночью и дождём. Радио в такси поёт голосом молодой Синди Лопер. И даже в этом нет никакой дисгармонии.  


***

Кажется, если здесь рождаются тройняшки, их обязательно должны называть Тоникой, Доминантой и Субдоминантой. Девочки они или мальчики при этом — не так важно.


В каждом баре, будь он хоть на два стула, всегда играет музыка. Словно кто-то старательно именно для тебя поддерживают имидж и легенды города. И ты не веришь, что всё это не постановка, и бродишь, бродишь, всё глубже погружаясь в атмосферу улиц-декораций.


Но через час-другой ощущение спектакля уходит, и ты, выныривая с улицы Святого Филиппа (Петра, Анны) на показательную Бурбон-стрит, вдруг начинаешь верить, что Новый Орлеан — он такой и есть.


В соседней забегаловке в три часа дня кто-то подыгрывает блюзу на стиральной доске, с балкона дома напротив доносятся звуки трубы. Если убрать отсюда все машины, можно подумать, что Бенджамин Баттон только родился.







Нью-Йорк, август


***

— Ты выйдешь за меня? — отчетливо доносится из середины вагона.

Лексингтон-экспресс стоит на 59-й уже пятую минуту, но двери не открываются. В вагоне кондиционер, на платформе душегубка. В общем-то, если разобраться, пусть и не открывается, никому не хочется выходить. Люди по ту сторону стекла наверняка думают иначе, но взгляд у афроамериканки равнодушный, пусть и направлен ровно в место смыкания дверей, а парень в оранжевых шортах раскрыл мятый покетбук и увлечённо читает. То одни, то другие чувствуют себя в зоопарке. Пейзаж за окном не меняется. Стоящие у дверей беспокойно крутят головами. От скуки пересчитываю пассажиров, их ровно тридцать семь.

— Ты выйдешь за меня?

Все, кроме артикулирующей девушки в красных наушниках, исполняющей танец шеи, поворачивают головы к источнику звука.

— Ты выйдешь за меня? Ты выйдешь за меня? Ты выйдешь за меня? — парень у двери передумал ждать, развернулся спиной к большой китайской семье, ожидающей поезда, и обращается куда-то вглубь вагона.

Пассажиры пытаются отследить его взгляд и расступаются, как море в мультфильмах про Посейдона: теперь под ними можно играть в «ручеёк». На том конце коммуникейшн тьюба сидит девушка, похожая на молодую Николь Кидман, и все статисты поворачивают головы к ней.

— Ты выйдешь за меня? Ты выйдешь за меня? Ты выйдешь за меня? — ритмично повторяет парень, будто двери уже никогда не откроются, а он хочет успеть сегодня с сыном, деревом и остальным.

— Я? Я не могу! — отвечает цель, осознав, что она цель.
— Выходи за меня! Ну выходи же за меня! — парень делает шаг вперёд.
— Я не могу! Не могу! Правда, не могу! — Кидман смеётся, а старичок рядом укоризненно смотрит на неё, качает головой и вздыхает.
— Ты что, не выйдешь за него? — неожиданно включается молодой рэпер и добавляет, будто он лидер популярного коллектива. — Выходи за него! Выходи за него! Выходи за него немедленно!

Пассажиры аплодируют, бабушки охают, дети хохочут. Меломанка перестаёт делать движения шеей, снимает наушники и с интересом поворачивает голову к «ручейку».

— Я не могу-у! — выкрикивает упускающая жениха и звонко смеётся, вытирая слёзы.
— Чего ты не можешь? — с интересом спрашивает девушка-жираф.

И тут двери открываются.


 




***

— Хэло, Китти! Хэло, Китти! — прыгает таймскверная малышня.
— Хэло, дети, — устало бормочет Хуанита из-под тяжёлого шлема.

Она мечтает сесть на последний экспресс, положить голову на плечо Диего, голову кошки — на свободное сиденье, и подремать до конечной.

Диего работает Человеком-Пауком. Ему тесно и жарко, он мечтает сбросить синтетическое трико, взять гитару и обнимать девчонок старше двенадцати. А ещё — ему страшно хочется курить.


***

На лесах Собора Св. Патрика написано "Check in on Facebook. Follow us on Twitter @stpatsnyc".



Лас-Вегас, август


***

Штат Джорджия, в котором зарегистрирован магазин, где я вчера провела карточкой, обозначается двумя буквами — GA. Банк определил, что это Габон, и тут же на всякий случай карту заблокировал. Нет, всё понятно, нельзя за десять минут переместиться из американского Старбакса в африканскую сувенирную лавку, тут банкиры молодцы, но всё равно как-то неуютно.


Вечером много читала про Габон, заодно случайно узнала, что у Заира давно ребрендинг, а Мобуту Сесе Секо свергли.


***

Ничего бы не произошло, если бы Микки Маус не снял голову.


Внутри героя нескольких поколений, которому я только что помахала и всегда верила, оказалась маленькая мексиканская старушка.


Обхватив реквизит одной рукой, как футболист 30-х годов, она поправила съехавший набок узорный плат и жадно затянулась.


В тот же момент моя жизнь разделилась на «до» и «после». С каждой затяжкой она забирала у меня Деда Мороза, Спанч-Боба, Винни-Пуха, Пикачу, Дарта Вейдера, могвая Гизмо, голого ковбоя, Тинки-Винки и Алису Селезнёву.


Я осознала, что под мягкой и доброй личиной каждого из этих моих бывших друзей скрывается маленькая мексиканская старушка. Это она машет нам смуглой костлявой рукой, это её маленькие черные глаза следят за каждым прохожим через подзорные трубы бутафории. Это её мы увековечиваем, обнимая, на отпускных фотографиях и вклеиваем в пухлые семейные альбомы.


Она найдёт нас в Голливуде и в Париже, загонит в Кушку и добьёт в Сызрани. Она будет приходить к нам во снах, снимать наши головы и чеканить ими до самого рассвета. Она больше никуда не денется.








Майами, август


***

Рассвет, между прочим, как у нормальных людей, в 6:40.


Над океаном и облаками болтается скромный месяц, как в заставке «Спокойной ночи».


***

Я часто думаю: а вот эти счастливые старики и старушки, которые ходят в обнимку, и она, например, игриво держит свою руку в заднем кармане его штанов, — они всю жизнь так прожили или неделю назад познакомились? Завидую, конечно, с одной-то стороны, чего уж там. Но с другой — это такие иллюстрации из книги про надежду. Глядишь, и с нами со всеми на старости лет что-нибудь прекрасное произойдёт.


***

На этаже, посвящённом современному дизайну, обнаружена тарелка Трифона Захаровича Подрябинникова и чайник Людмилы Викторовны Протопоповой с серпами и молотами. В наспех переведённой статье про местные достопримечательности о музее сказано вот что: «Митчелл Вольфсон собирал свою прекрасную коллекцию, чтобы понять с помощью этих предметов мотивы поведения человека. Он считал, что любые созданные человеком вещи говорят о нём, его душевном состоянии и поступках намного больше, чем все остальные способы самовыражения». Давайте же порассуждаем, что за человек был Трифон Захарович? А Людмила Викторовна? Особенно Людмила Викторовна.






***

Во время покорения соседних островов обнаружили загадочно глядящую в далёкую даль игуану. Назвали её Ассоль.


***

Работник туристической конторы, молодой улыбчивый Хуан, пытается произнести мою фамилию по телефону коллеге:
— Остащива, — говорит он с ударением на предпоследний слог и смакуя «щ», а потом добавляет, — нот Коста-Рика, бат лайк Оскар.


Это «лайк Оскар» мне нравится.


Я редко покупаю какие-то туры — только если не знаю, как добраться куда-то на одиннадцати электричках. На Ки-Уэст электрички не ходят. Там такая дорога — короткими перебежками между островками, и куда ни посмотри — один сплошной океан.

— А что, — говорю я, — вот этой девочке разве скидка не положена? В интернетах билеты для детей дешевле, а ей ещё нет восемнадцати!

— Мне очень жаль, — разводит руками Хуан, — если бы вы держали её всю дорогу на руках, как бэйби... —  и покачивает мою кредитку, прижимая к груди — показывает, как держат бэйби.

— Нет, — говорю я уверенно, — что-то мне не хочется как бэйби.

Пока мой новый друг распечатывает подробную инструкцию, я придумываю следующий вопрос:

— Но нас ведь там не будут за руку водить, мы можем сами куда угодно ходить по острову? 

— Конечно, не будут! Ходите куда хотите все шесть часов до самого заката, — говорит Хуан, у которого всё равно больше посетителей нет.

И я уже почти ухожу, но в дверях зачем-то оборачиваюсь и спрашиваю:
— И даже в домик Хемингуэя? 
— Кого? — вздрагивает Хуан.







Ки-Уэст, август


На диване в гостиной Хемингуэя развалился кот. Ребёнок пытается привлечь внимание кота, гладит, зовёт, но тот не реагирует и вообще ведёт себя, как скотина.


— Кстати, знаешь, что все коты тут наверняка потомки шестипалого кота Хемингуэя, — говорю я.


— ШестиЛАПОГО?! — в ужасе отскакивает ребёнок.







Нью-Йорк, март


***

Иной раз попадает в поле зрения какой-нибудь персонаж, обвешанный фототехникой, с дополнительными батареями вокруг шеи, экспонометрами на поясе и штативами-табуретками на бёдрах. Стоит в неестественной позе, с наклоном градусов в тридцать — прицеливается. А ничего вокруг такого — ни башенки в матрёшку не собираются, ни солнца нет, заходящего в воронку от метеорита; ни смешных людей в полосатых купальниках посреди снегов. И всем сразу интересно, и все встают за ним с мольбертами и айфонами и следят за направлением взгляда: что он, чёрт возьми, там увидел; почему только с чемоданом принадлежностей это увидеть можно и зонтиком блестящим.


А этот человек в костюме Старка часа через полтора начинает сворачивать свою инопланетную  технику, и вы вдруг видите, что он фотографировал жабу на поводке или мышь домашнюю, или страницу книги, на которую падают тени от платана.


И когда он наконец-то уходит, тщательно всё упаковав, вам ничего не остается. Ну, разве что, дерево или закат. Скорее, закат.






***

— Никого не забыли? — спрашивает таксист Мохаммед.
— Никого, — подтверждаю, и мы трогаемся.
— Я ведь шучу, вы понимаете? — говорит шутник.
— Я тоже, — киваю я.


В зеркало отлично видно бегущих за машиной Петю, Арину, Михаила и собаку Джессику. Сначала исчезает собака, потом забываются остальные. И только красный шарф Михаила, красный шарф Михаила, словно флаг на «Потёмкине» или годовой проездной, развевается над густым серым прошлым до самого конца поездки.


***

Вам снились кошмары про забытую сменку, форму, учебник, когда вам было далеко за семнадцать? И вы при этом сильно опаздывали, голос был неслышным, ноги — чугунными, улица постоянно уходила, и школа не приближалась?


Примерно так мы вчера съездили в Филадельфию, страну сыра.


В семь утра я получила весточку из Филадельфии. «У нас проливной дождь», — говорилось в весточке. «Ерунда!» — ответила я, и мы начали собираться на поезд. В восемь, открыв жалюзи, обнаружили, что в окна хлещет ливень. Прогноз обещал дождь по всему восточному побережью до вечера, в некоторых случаях — со сложной траекторией падения капель. В общем, мы обулись и вышли из дома.


На улице нас тут же снесло вбок.


До метро при встречном ветре и ливне, которому не успеваешь подставлять щеки, идти было — как баклану зависать над одной и той же рыбой, воображая, что пролетел до следующей.


«Такси!» — выкрикнула я, как это делают в кино. Рядом остановился автомобиль, и в него тут же села незнакомая женщина. «Стой! Сволочь! Это мое такси!» — закричала я, побежав с проклятиями навстречу буре, как тоже делают в кино. Но вернулась, поняв, что простужусь и придётся ставить банки. На месте моего старта уже спокойно ожидали шесть автомобилей, на которые никто не претендовал. Я выбрала самый красивый, и мы поехали.


Простояв в пробках шестнадцать минут из двадцати пяти имеющихся, мы помахали уходящему поезду и пошли покупать новые билеты. Сначала зашли не в ту кассу, потом моя карта оказалась заблокированной очередным Габоном. А потом я почувствовала, что чего-то не хватает.


Не хватало сумки с вязальной машиной «Ивушка», смело провезенной накануне через границу со спицами и пряжей. «Ивушка» осталась в отеле. А кому мы нужны в Филадельфии без «Ивушки».


«Пойдём домой», — сказала я. И мы пошли домой. Точнее — поехали. Но в метро сели зачем-то на экспресс вместо локального поезда и проехали четырнадцать лишних улиц (одну остановку). Выйдя где-то на окраине Центрального парка и оглядевшись, мы совсем загрустили.


«Поехали обратно», — сказала я. И мы поехали обратно.


Когда через полчаса, мокрые насквозь, мы дошли от своей станции до отеля, я уже точно знала, что сегодня никто никуда не поедет.


«У нас вроде дождь перестал, солнце вышло», — прилетела новая весточка из Филадельфии. Филадельфии, в которой нас нет.







Остров Рузвельта, апрель


На острове Рузвельта ветрено, ширина его — метров сто, и с двух сторон вода. Есть достопримечательности — восьмиугольное здание сумасшедшего дома (Октагон) с солнечными батареями на борту и невзрачный маяк на северной оконечности острова. При осмотре окрестностей маяка обнаружили очень странное течение-водоворот — наверняка, по какой-нибудь легенде, туда кидали неверных жён или ворованный рис. Воронка поглотила бы всё без разбору. Хотели тут же проверить гипотезу, кинув в воду теннисный мяч, найденный на собачьей площадке, но решили, что мёртвым неверным жёнам мячи не нужны.


Обычных людей в костюмах туристов на острове не было, лишь крепкие латиносы в костюмах медбратьев два раза провезли на каталках бедняг в гипсе и скрылись в здании без вывесок. Собак тоже не было, загадку происхождения теннисного мяча оставим археологам.


Странный, тихий, спокойный остров, даже не верится, что на другом берегу Ист-Ривера шумный и суетливый Манхэттен. А ещё тут живут белки-изгои чёрного цвета с тощими хвостами.


Белки-изгои на острове Рузвельта очень дисциплинированные и никогда не навязываются. Достанешь пакет с орешками — белка сидит на дереве, ждёт приглашения. Крикнешь: «Белка!» — спустится, на задние лапы встанет, шеей поведёт, пальцем на себя укажет вопросительно. Мол, это вы мне? «Тебе! — говоришь. — Дура». Только тогда подходит, кланяется в пояс, берёт добычу и аккуратно откусывает, будто принцесса с королевским набором вилок. Но стоит тебе отвернуться — тут же заглатывает весь орех, не жуя, и кашляет ещё долго, и просит прощения, что безобразно умрёт на твоих глазах

Под мемориальной доской Октагона особенно много таких.







Кейп-Код, август


В единственном прохладном дворике Провинстауна девочка складывает из картонных полуфабрикатов коробки для пиццы и ставит одну на другую. Пока мы там сидим, башенка из коробок становится выше девочки.


И я думаю: вот она, работа моей мечты. Ты делаешь понятные вещи и сразу же видишь результат. И когда результат выше головы, снимаешь часть коробочек сверху, чтобы отнести к прилавку, и видишь всё остальное. И так до самого заката.


А потом идёшь домой, берёшь собаку и гуляешь с ней по берегу. И купаешься под Луной вместе с треской в заливе, и читаешь ей колыбельные.







Ньюпорт, Род-Айленд, август


***

— Если поставить локти на стол, можно услышать метро. Попробуй! Это как ракушка, только метро.

Откуда это фантомное метро на рваных островах.


***

Или, например, Сердце-камень. Обнаружен в XV веке в районе Касл-Хилл, что на южной оконечности полуострова Акиднек, рыбаком Бенджамином Роупером-младшим. Легенда гласит, что юный Бен возвращался с вечерней пробежки, насвистывая песню о своей возлюбленной Элеоноре, нежной и бледной дочери мельника Теодора, переехавшего сюда из штата Миссури, где почти не было ветра. Думая о прекрасных глазах девушки, Бенджамин наступил на краба, потерял равновесие и упал, не досвистев. Утром его обнаружили спящим супруги Риджина и Акведук Макдауэллы. Голова юноши лежала на Сердце-камне, краба нигде не было. В тот же день Бенджамин Роупер-младший сделал предложение прекрасной Элеоноре (впоследствии — Роупер, Скотт, Хотото, Дюбуа и снова Роупер).


Любой, кто переночует на этом камне… ну и так далее, сами придумайте, что дальше.






***

В прибрежных ресторанах самый интересный раздел меню — «С корабля на стол». Так и представляю себе толстого бородатого моряка-рыбака. Вот он едва причалил, а уже идёт вразвалочку, тащит полную корзину рыбы на вытянутых руках, рыба бьёт хвостами, говорит ему что-то на своём молчаливом, просит передать приветы Дори, русалке-Наде из Атлантик-сити или трубодругу из лиссабонского океанариума. И вот этот друг-бородач (или его субтильный помощник лет четырнадцати) вываливает весь улов на пол кухни модного рыбного ресторана, прикалывает на гвоздь лист бумаги с перечнем принесённых товарищей и уходит, не попрощавшись, под перехлёст плавников.


Всё это мне кажется очень романтичным, но нет сил копаться в словарях на каждом втором слове в предвкушении ужина. А они, составители этого списка свежепойманной рыбы, будто издеваются: только выучишь рыбу-супергероя, так тебе рыбу-водолазку, рыбу-указку или рыбу-скосиглазку подсовывают. И добавляют ещё какой-нибудь уточняющий курсив типа «атлантик-стайл» или «для подсевших на каджунскую кухню». И ни одной картинки, ни одной мотивирующей звёздочки типа «Джеки Чан рекомендует» — ничего такого.


***

Махи-махи нет, хотя вчера была (было, был). Листали новое меню, читали энциклопедии, смотрели рыбам в глаза, кидали монетки, выбрали в итоге чернорылую акулу — кто её с таким именем возьмёт-то. Выбрали и стали читать вглубь, что там у неё в жизни происходило, пока мы её не заказали.


Выяснилось, во-первых, что у нашего ужина, который считается одной из самых быстрых акул, характерное акулверетенообразное продолговатое тело с заостренным рылом. Не знаю, что такое «акулверетенообразное» — возможно, бабушка её была почётной прядильщицей Алабамы. Об этом в википедии ни слова. Зато написано, что длина этого веретена достигает четырёх с половиной метров, минимум четыре из которых, агрессивны и представляют опасность и для человека. Это во-вторых.


Но самый интересный факт, на мой вкус, — третий: иногда чернорылые акулы кусают лодки. Кусают! Лодки! Сорок пять дней не подтвержденный источник утверждает, что популярная и специализированная рыболовная литература изобилует историями, в которых эти акулы кусают лодки и даже запрыгивают на борт судна. Боже мой, мы победим океанского монстра! Победим и съедим.






***

Юная и миниатюрная Тая, ангел убер-эконома, улыбается блестящими брекетами. Быстро, буквально полуминутным спичем, жалуется на жару и трафик и тут же врубает The Offspring. Резкий переход от медитативного стрекота цикад к выкрикам из утюгов 90-х сбивает стройный ряд мыслей. Но уже на припеве и мосту строчки снова ложатся ровно.


Тая ведёт свой крайслер уверенно и аккуратно, будто поглаживая дорогу, и только покачивает еле заметно тонкой смуглой шеей с африканскими косичками — из стороны в сторону, в такт, но так, словно сабвуфер под нашими скачущими на сильные доли чемоданами поддувает не выкрикам “They're gonna bash it up! Bash it up! Bash it up!”, а нежной песне. Например, про матушку с ведром или «динь-динь-динь».


Много ли тебе говорит этот звук, Тая? Видела ли ты снег?