Наталия Осташева

 

Ааль — это я

 

 

Гамбург, июль


Кто-то из вас тогда напутствовал: обязательно сходи на Фишмаркт рано утром. Потому что это не рынок, это шоу. Крепкие дядьки кричат на таком немецком — никогда не поверишь, что они артикулируют названия рыб. Просто названия рыб, а кажется — нужно бежать. И вокруг еще эта сетка и рупоры времен войны: того и гляди — вылетит страшной спиралью сирена.

А потом продавец театрально шлепает скользким угрем по звучной бумаге и объявляет: А-А-АЛЬ!

Все знают aal. Нет слова первее в немецких азбуках. Это как арбуз, только ааль. Всё с него начинается. У каждого в жизни был учитель, который на вопрос «с чего начать?» всегда отвечал: «Начни с себя». В некотором смысле, каждый из нас — ааль. Ааль — это я.


***

В Сан-Паули толстые кавер-герры поют хиты «Криденса», народ пьет пиво, танцует и веселится. Все радостные и румяные, можно подсесть за любой огромный стол со своим картофельным салатом — и вот ты уже свой. Особенно — если знаешь слова.


***

Надо обязательно навестить Хуммеля на Радемахер… забыла, как оно дальше. Главное, запомнить «радемахер», на остальное всё равно не хватит дыхания.


Местная легенда гласит, что в начале XIX века, когда в Гамбурге (да и не только в нем) не было водопровода, отставной сержант Георг Даниэль Кристиан Хуммель работал водоносом, и за ним вечно бегали мальчишки, выкрикивая вслед “Hummel, Hummel!” («шмель» по-немецки, хоть это и не имеет никакого значения). Хуммель был добрым малым, дети его любили, а он развлекал их военными байками. Когда же Хуммель умер, и воду начал разносить другой человек, другие мальчишки гонялись за другим человеком, не забывая свою прежнюю дурацкую дразнилку. Новый водонос был угрюм и грубоват, чужое прозвище ему не нравилось, поэтому он обзывал мальчишек задницами. В общем, с тех пор в Гамбурге хуммелями называют всяких фриков, а ведра и задницы украшают барельефы о Хуммеле.


Честно говоря, вообще не понимаю, где тут легенда и о чем она, но задницы возникают в самых неожиданных местах.


Берлин, декабрь


На «Хакешер Маркт» двое парней с мелодикой и саксофоном вкатывают в вагон комбик и начинают очень громкий “Hit The Road Jack”. Из глубины пассажиров стремительно вылетает девушка в яркой вязаной шапочке, что-то горячо шепчет на ухо одному из гастролеров и куда-то показывает. Весь вагон поворачивает головы в направлении ее руки. Парень кивает, разворачивает динамик в другую сторону, и они начинают петь шепотом. Гомон в вагоне стихает. Девушка куда-то возвращается, и мы видим, что там, куда она вернулась, молодой отец качает коляску, и младенец почти уснул. Дедушка в косухе одобрительно поднимает большой палец, следующая станция «Фридрихштрассе».


Берлин, май


Тиргартен — особое место. Нельзя не провести тут несколько часов, бесцельно бродя по тропинкам. Даже если до самолета придется бежать. Нельзя просто взять и не прийти в Тиргартен, если ты уже в Берлине.

Но в какой-то момент, что бы ни обещали синоптики, как бы ты себя ни вел весь год, листья начинают шелестеть особенно агрессивно, и тут же включается пронзительный ливень. Всегда. И я оказываюсь в его эпицентре. Я уже даже не бегу от него. Потому что — куда? Везде лес.

Когда-нибудь — не очень скоро, с моей-то везучестью — после тщетных попыток стихии сбросить мне на голову пару коров я наверняка попаду в воронку торнадо и меня унесет в Канзас по обмену. Никогда не была в Канзасе.


Берлин, сентябрь


Осенью над тобой тоже шелестит Тиргартен. И вот ты сидишь один под дубом в свой день рождения, и тебе на голову падает желудь. И ты думаешь: почему если сидеть под яблоней, на тебя падает яблоко, под каштаном — каштан, а под дубом — желудь? Только ли потому, что фраза «сидел под дубом и на меня упал дуб» звучит, как последнее слово?


Москва, февраль


Когда вырасту, куплю себе броневик и буду слушать немецкий рэп на всю улицу. И все прохожие с картонными стаканчиками зашагают в ногу.


Берлин, июль


Или чекинишься в Мауэрпарке, где с одной стороны бывшие соотечественники отмечают день рождения Наденьки, поют Розенбаума и зовут тебя за «стол»; с другой — нарядные афронемцы избивают тамтамы; а с третьей, которая в особенном предвечернем тумане, молодежь играют в бейсбол, — и тут же ловишь телефоном комментарий: «Стой на месте, мы тут недалеко на великах». И через пять минут мы встречаемся под мостом с велосипедами, а у велосипедов корзинки, а в них сидр и колбаса. И так весело бывает встретиться, не сговариваясь, раз в год и поболтать полчаса под деревом в окружении шумящих лип или каких-то других деревьев, чтобы потом разъехаться в разные стороны тоннеля — темного, как любая неизвестность.


Берлин, декабрь


Большое колесо совершает один оборот за несколько минут. В кабинках-домиках никого не видно. Есть там кто? Нет? Отзовитесь.

За широкими деревянными столами на площади пьют глювайн, едят немецкие колбаски, картошку, шампиньоны, яблоки в глазури, бананы в шоколаде, сладкий миндаль, блинчики с клубникой, горячие вафли — в общем, что бог послал. Все поют, смеются, ловят своих и чужих детей, пересчитывают всех, с кем пришли; выбирают, с кем уходить.

Вдоль торговых рядов прогуливаются крепкие отцы с младенцами на широких плечах. Младенец Фердинанд на двухметровом папе трижды сшиб головой козырек торгового павильона. Продавцы каждый раз хватаются за сердце, Фердинанд хохочет. У него белые кудри и новая шапка, в одной руке он держит сахарного петушка, в другой — сердце на веревочке.

Одна кабинка покачивается отчаяннее остальных. Все-таки там кто-то есть.


На искусственном катке под радостного Брамса катаются по кругу немолодые пары, некоторые — в смешных красных колпаках с мигающими помпонами. За ними наблюдают двое в костюмах тигров, шестнадцать шумных подростков, а еще — грустная бабушка Ингрид в легкомысленном шарфике и с красным яблоком в руке. Веселый дедушка Стефан шутит и смеется за столом в компании своих друзей — Уве, Ганса и Александра. Время от времени он призывно машет рукой и выкрикивает на всю площадь красивым баритоном: «Ингрид! Ма-айне либе!» Немолодой мужчина у столба, закрыв глаза, играет соло на воображаемой на трубе.

В двадцати метрах от катка и в пяти от колбасного прилавка оберндорфские гастролеры, собравшись кругом и достав листочки с нотами, поют друг другу «Штиле нахт, хайлиге нахт». На каждый «нахт» из круга вылетает по облаку. Еще одно появляется над верхним домиком большого колеса.

Нет более громкого места, чтобы спеть о тихой ночи.