Маша Сандлер

 

Узбагойся

 

 

Перелёт мог бы показаться Алисе нормальным, если бы в аэропорту служба охраны не отогнала всех от стойки регистрации — служебной собаке не понравилась сумка одной из пассажирок.

Та как раз сидела позади Алисы и весь полёт громко возмущалась: сумку распотрошили, вещи перемяли, ручную кладь тоже отобрали, обещали вернуть после полёта.

— Наверное, пыталась пронести что-нибудь, — прошептала Маша Алисе на ухо, косясь на задние сиденья.

Алиса пожала плечами и разговор не поддержала. Она боялась летать. Не так чтобы совсем-совсем, но всё-таки чувствовала себя напряженно. Соседка слева, слава богу, молчала и только дрожащими руками выколупывала из пачки леденцы, покрытые пыльцой сахарной пудры, и отправляла один за другим в рот. «Тоже боится», — подумала Алиса. Ей захотелось попросить конфету у соседки, но она сдержалась.

В Тель Авиве поселились в гостиницу и сразу же пошли на пляж. Пляжи Средиземного моря в Израиле огромные и полупустые, даже в столице. Белый-белый мелкий песок и синее-синее море.

Маша сразу полезла в воду и никак не могла дойти до глубокой воды, чтобы плыть. Волны перекатывались и то обнажали её блестящие на солнце бедра, то подталкивали под задранные локти. Алиса села на расстеленное полотенце, по российской привычке опасаясь, оставить вещи и смотрела по сторонам. Неподалеку компания молодых людей играла в мяч. Стройные мальчики в шортах и пара девочек с чёрными кудрявыми волосами, забранными в высокие хвосты. Мяч выскользнул у одной из них и подкатился к Алисе, обдав её сандалии песком. Она неловко пнула его, и молодой парень, улыбаясь, подхватил мяч.

— Тода*.

Алиса улыбнулась в ответ, но сразу почувствовала, что сделала это тоже неловко — опоздала, растянула губы неестественно…

— Симпатичный, — Маша плюхнулась на полотенце рядом с Алисой.

Алиса пожала плечами.

— Он на тебя запал.

— Не говори ерунды, он за мячом приходил.

— Точно тебе говорю, запал, я же видела.

— Замолчи, не хочу этого слышать, тем более от тебя.

Маша захихикала и пожала плечами в точности, как Алиса.

Она — это я, только моложе и лучше, — подумала Алиса зло. Грешно к собственной дочери ревновать, а вот поди попробуй удержись.

Маша лежала на полотенце, загораживая экран смартфона от солнца ладонями, испачканными в мелком песке.

— Папа написал в фейсбуке, — сообщила она, — у него все норм, он и не знает, что ты тут с мускулистыми израильтянами мутишь.

— Я не мучу, — сказала Алиса, поднялась и пошла в воду.

Зеленоватая вода охватила икры и показалась холодной. Алиса постояла немного, привыкая, а потом легла на волны, лицом к небу. Солнце сушило капли на щеках и ресницах, вода булькала в ушах.

Я старая, старая, старая, — думала Алиса. — Почему так? За что?

В Бат Яме гуляли по аллеям, засыпанным алыми лепестками с цветущих деревьев. Маша гуглила название, но оно никак не нагугливалось. Алиса была в белом льняном сарафане простого кроя, который носила уже лет пять, а он все не выходил из моды.

— Так красиво, — сказала Маша, глядя на огромный красный шатер древесной кроны над своей головой. — Сядь на скамейку, я тебя сфоткаю.

Алиса послушно попозировала и потом похвалила фотографии, но про себя ужаснулась. Усталая женщина с расплывшимся овалом лица и кругами под глазами. Да еще и в белом сарафане.

В гостинице сарафан сняла и запихала на дно дорожной сумки.

В Иерусалиме было очень жарко и шумно. Евреи справляли бар-мицвы, шумели, хлопали в ладоши и смеялись. Тут же туристы кучками семенили за экскурсоводами, сверху давила громада Аль Аксы. У Гроба Господня какой-то православный полез к Маше с нравоучениями — не так одета.

— Отойдите, — слегка оттолкнула его Алиса, — не ваше дело.

Потом, уже во дворе, они притулились в тощей тени, чтобы попить, а Алиса все сердилась.

— Нет, ну и тут, пожалуйста. Какое ему дело? Может мы вообще евреи!

— Да ладно, мам. Узбагойся, — сказала Маша, протягивая ей бутылку с водой.

Алиса фыркнула:

— Это что за чушь?

— Лемур такой, знаешь? Советует сохранять дзен. Сейчас. — Маша потыкала в смартфон и показала Алисе картинку.

Лемур был забавный. Протягивал вперед сморщенную черную ладошку и смотрел желтыми глазами древнего божества.

— Прикольно, — сказала Алиса, в самом деле успокаиваясь.

— Древний мем уже, — сказала Маша. — Две тысячи седьмой.

— Что?

— Ну это тоже мем. Когда что-нибудь уже давно устарело, говорят, что это 2007-ой.

Алиса промолчала. В 2007-ом она защитила диссертацию и думала, что все только начинается. И белый сарафан — не тот, но похожий — ее только красил.

— К Стене Плача пойдем?

— Там опять скажут, что ты одета не так.

— Там накидки выдают, все продумано.

У Стены Плача действительно выдавали накидки, по которым потом в толпе молящихся легко было распознать туристов.

— Я написала желание, — сказала Маша вполголоса. — Пять. Трудно было остановиться.

Алисе нечего было писать. Желания у нее были: чтобы Маша закончила школу хорошо и поступила в приличный вуз, чтобы муж был здоров, а то уже возраст, чтобы свекровь тоже не сдавала так быстро, чтобы мама продала, наконец, эту чертову дачу и перестала ныть, что туда никто не ездит. Нет у меня желаний, — подумала Алиса, глядя на молящихся евреек, прислоняющих к Стене руки, щеки… У меня нет желаний. Впереди ничего нет, только пустота, пустота, пустота. К самой стене было не подойти, но Алиса через плечо низенькой седой еврейки протянула правую руку и приложила к теплому, выглаженному множеством прикосновений камню.

Я сейчас как тот лемур, в той же позе, — подумала Алиса, глядя в серый камень Стены и невольно улыбнулась.

На следующий день поехали в Хайфу по железной дороге. Маша, радуясь бесплатному вайфаю в вагоне, постила картинки в инстаграмм. Алиса смотрела в окно, на мелькающий пейзаж.

В Бахайские сады их не пустили. Опять из-за неправильной одежды. Они посмотрели на ровные клумбы кактусов и роз, перегнувшись через ограду.

На обратном пути к автобусной остановке внезапно увидели зоопарк.

— Пойдем?

Они пошли — делать все равно было больше нечего. Алиса не особенно любила зоопарки, но хайфский оказался неплохим. По асфальтовым дорожкам разгуливал сбежавший из вольера павлин и время от времени орал на посетителей. Медведи были светло-желтого цвета. Медведи-блондины. Пеликан с огромным разбойничьим клювом вылез на мостик, по которому проходили туристы, и требовал платы, так что образовался небольшой затор.

— Считается, что пеликан — символ самопожертвования, — сказала Алиса, глядя на большую птицу, по-гопнически расставившую лапы и раззявившую пасть.

— Что-то не очень заметно, — ответила Маша, щелкая фотоаппаратом.

Преодолев пеликана, они попали к лемурам. Их было много, они сидели в небольшой коробочке-гнезде на уровне человеческой головы, свесив в стороны длинные полосатые хвосты.

Алиса протянула к одному руку, намереваясь погладить, но тот огрызнулся, едва не тяпнув ее за палец.

— Узбагойся, — сказала ему Алиса. Лемур посмотрел ей в глаза и отвернулся.

Из зоопарка решили поехать к морю. Автобус кружил и кружил по склонам горы Кармель, медленно опускаясь к пляжу.

— Смотри, — сказала Маша, показывая на здание больницы со следами снарядов.

— От интифады осталось, — сказал Алисе старик, сидевший у окна.

Алиса не знала, что ответить. Вообще не могла понять, как люди могут жить тут в состоянии вечной войны.

— А вы из Москвы? — спросил старик.

— Да, — кивнула Алиса. — Как вы догадались?

— Интеллигентные девушки, сразу видно, — ответил он. — Будете репатриироваться?

— Что? Да нет, что вы, мы не евреи.

— Не евреи? Я старый человек, барышня, и скажу так: полмира — евреи, а остальные полмира просто не хотят признаваться в своем еврействе.

Алиса рассмеялась.

— Весь Израиль, — сказала Маша, когда они вышли по подземному переходу к морю, — это один пляж и одна железная дорога.

— Есть еще Эйлат на Красном море. Надо нам туда тоже доехать, — ответила Алиса.

Да. Точно надо. И надо еще раз в Иерусалим, потому что до Гефсиманского сада они так и не добрались. А еще на Мертвое море.

Они сидели рядом на белом-белом израильском песке и смотрели в синее-синее небо без облаков. Маша достала скетчбук и принялась в нем что-то чиркать карандашом. Алиса взяла в руки смартфон.

— Перешли мне ту картинку, плиз.

— Какую?

— С лемуром, про «узбагойся».

— Да мам, ну не вздумай ее выложить где-нибудь. Это ж боян страшный.

— Нет, я не выложить, — поспешно ответила Алиса. — Я себе на заставку поставлю. Это, знаешь, будет моя Стена.

* «спасибо» на иврите