Ксения Буржская  

 

«Подумать только, если б не январь»   

 

Мчишься на санках с несерьёзной речной горки, сразу после уроков французского, варежки в подтаявших липких комках, губы свело морозом, а ты кричишь своему товарищу женского пола в красных штанах: “кувыркайся, кувыркайся, жопа rouge!”, и никто не грозит тебе в окно, потому что окно на восьмом этаже, и оттуда не видно.

 

Вот зима.

Зимой я всегда веду себя как-то не так.

 

Приходим с товарищем с улицы и сразу же делаем лужи, как подтаявшие щенки: никто не кидается вытирать, растечётся само, а потом застынет — бесформенной угольной пенкой посреди линолеума. Мы бежим в комнату, пока бабушка греет борщ, в руке у меня разноцветная, мятая радуга — пластиковая пружина всех китайских цветов. Пружина — существо бессмысленное, но я отчего-то рада, я так хотела её — переливать из руки в руку, несколько минут, а она трещит, издаёт такой звук, словно рис разлетелся по полу.

Пружина не моя. Мне дал её Дима, очкарик, с 15-ого этажа. Дима читает книги, выглядит умным, но что-то потом случилось, зима его замела и стёрла, он проснётся в Израиле, через 25 лет, и будет всего лишь охранником, транжирящим жизнь на мотоциклы и проституток. Все потому, что у Димы была пружина, а у меня не было. Наверняка поэтому. Но я её разломала.

 

Мы рвали её с товарищем так и сяк, хотели проверить на прочность, но смяли тонкие дуги. Жёлтое перестало литься в зелёное, зелёное — в синее, рисовый звук тоже куда-то исчез, безмятежность пропала.

 

    Чините как хотите, но надо вернуть, — строго сказала мама.

 

По физике двойка, и мы решили пружину варить. Поставили на плиту большую кастрюлю, заплясала в ней белая кружевная вода, кинули мы туда податливый пластик, и пружина превратилась в разваренные бледные макароны.

Достали ножом и вилкой: и смешно, и страшно.

Потом, отвлекая чем-то, что-то выдумывая, выбежали на лестничную клетку, захотели спрятать. Вдруг найдётся ещё один способ, как всё исправить? Гениальнее первого.

Тут мама открыла дверь и спросила, где мы. Вздрогнули, разметались, раскрыли лифт, бросили туда свои пластиковые макароны, с грохотом хлопнули дверью. Вот же удачно вышло! Ну, по рукам! Теперь ничего не узнают!

Но все узнали. Через десять минут. Когда мама пошла в магазин, и вызвала наш тайник. Он приехал, а там внутри — наша глупая тайна.

 

Зима — это проснуться утром, в половину восьмого, бабушка встала ставить пирог с капустой к новогоднему столу, а я осталась одна в комнате, включила телевизор, и там —бесконечный советский фильм про обыкновенные чудеса, будто бы про будущее, которое так и не наступило, и я смотрю его и смотрю, а потом начинается завтрак.

 

К полудню выходишь из квартиры, а на лестнице солнечно. Холодные белые лучи полосами раскрасили стену с обшарпанной краской. Круглые стеклянные окошки лифта забрызгали светом. Стоишь в шапке, шарфе, куртке, варежках, сапогах, штанах и колготках, и руками вообще не можешь пошевелить. Это страшно бесит.  Держишь железные саночки за верёвку. Санки скользкие, деревяшки некогда голубые, полозья широкие, как ножи для хлеба, и по позвоночнику тоненький холодок, если вспомнить, что ты уже падала с них, и губа была красной, и кровь, несмотря на зиму, такого же вкуса, как летом, если разбить коленку.

 

Вернуться домой на каникулы из больницы, где лежишь уже несколько месяцев, и тебе можно ползать и только, вставать нельзя. Тебя привезли лёжа, как раскладной диван, и включили мультик про “Простоквашино”, настоящее счастье!

 

А позже ты отползаешь, как солдат по траншее, в туманной дымке, в соседнюю комнату, пока все дома и заняты сборкой «Оливье», и там, держась за край тумбы с фарфоровым зоопарком, встаёшь. Некрепко стоишь, и кружится голова, но ты стоишь, чёрт возьми, впервые после перелома, и боишься, что, если рухнешь сейчас — обязательно будут ругать. Но все хорошо, не падаешь, и никто тебя не хватился.

 

Вот зима.

Ничего не бойся, давай, катись!