Елена  Рыкова

 

Молоко

 

 

1

Морозы ударили 27 февраля. Градусник с утра показывал столько же, сколько и календарь: - 27. Пущенная вода в кране нагревалась минуты три. Птицы за окном не летали. Лихорадка на губе (она всегда вскакивала слева наверху) скукожилась и осыпалась быстро — не ожидала таких температур. Кашель никак не проходил: в груди что-то вскипало и просилось наружу.

Полина Карловна вышла из подъезда в молоко. Во дворе, на стоянке, на детской площадке стоял плотный дым. Это испарялись лужи: где-то прорвало трубу отопления. Машины аварийных служб, мигая лампочками, невнятно ворочались в тумане со звуком медленно дерущихся звероящеров.

Горячая вода залила дорожки по щиколотку и быстро замерзала сверху, оставляя прохожим выбор: поскользнуться и упасть на копчик, или провалиться под хрустящий лед, в приятную теплую жижу. Женщина в шубе ютилась на снежном натоптыше, как заяц во время наводнения, неуклюже держась за вросший в сугроб заборчик:

— Что делать-то, Божеж можешь?

Мимо пробежал отряд с лопатами в оранжевых куртках. «Хорошо, что не со штыками», — подумала Полина Карловна.

В музей она всегда приходила первая: сегодня ключ от ворот обжёг руки. Знаменитый троллейбус, державший оборону во время августовского путча, а теперь мирно обитавший у них во дворике, заледенело смотрел на нее мутными стеклами, его рога вмерзли в черный кристалл неба. За ним блестели под фонарем заснеженные бугры: статуи Ленина разного калибра. Клеенчатая сумка Полины Карловны затвердела и поскрипывала. Она дошла до крыла администрации, чувствуя, что со лба вот-вот отвалится кожа. Через пять минут – без пятнадцати восемь – на работу заступил охранник, Василий Борисович. Полина Карловна кипятила чайник и сквозь гул услышала, как он обстукивает валенки: один об другой.

В здании было сквозливо по ногам, но тепло. Это хорошо: экспонаты не должны пострадать. Но надо попросить Борисыча обложить окна тряпками: на всякий. Одна за другой потянулись на работу музейные смотрительницы. Полина Карловна называла их угловыми. У нее была любимая — с экспозиции про крейсер «Варяг» — Зина Валерьевна белый платочек. Работала в музее Зина Валерьевна всю жизнь – лет тридцать знал черный  стул особенности ее рельефа. И в более ранние годы не было у Зины Валерьевны подвижности ума, а к старости мир ее сузился до белой полоски, что появлялась раньше на выпуклых экранах телевизоров перед выключением. Из белой полоски выполз платочек, окрутил ей голову, туго завязался на подбородке. И стала Зина Валерьевна учить смотрителей соседних залов молиться и причащаться, а сама с бесами боролась.

— Сантехник, — говорила было она, — специально мне кран подтекает. Кран течёт, я его вызываю, он делает вид, что чинит, а сам шампунь отливает. В карман. У него там полиэтиленовый пакетик. Уходит. Кран течет. Я вызываю — опять отливает. Пусть Бог его накажет, и отвалятся у него руки и ноги, у сектанта.

— Как вы поживаете, Зинаида Валерьевна? — завершая утренний обход, спросила Полина Карловна.

Старуха побледнела под платочком:

— Правнуку киндер-сюрприз купила, а там — чёрт!

И, крестясь, протянула ей зеленую пластмассовую фигурку инопланетянина с рожками как у улитки.


2

В музее революции произошла революция. Каждый день Полине Карловне приходилось вспоминать об этом, когда утро заканчивалось, и ближе к одиннадцати приходили Пузырёв и Кашлеванна. Пузырева прислали осенью — над главным администратором поставили генерального директора — распоряжение сверху, и все тут. Кашлеванна и остальные черти зеленые с рогами как у улиток был результат его «кадровой политики».

Кашлеванна была похожа на грифона. Нижняя челюсть выпирала, нос норовил зацепиться за верхнюю губу, но – нахрап, подведенные черным углем глаза, — люди считали её красоткой. Она заняла созданную из воздуха должность пиар-менеджера. Отвечала за дружбу музея с остальным миром. На деле это было так: Кашлеванна садилась за телефон и, глядя на ногти, радиовещала:

— Добрый деньчик! Кашлеванна вас беспокоит! Пиар-служба музея революции! — И дальше следовало разное: мастер-классы, ожившие экспонаты, фитнес-болы. А давайте ваша хипстерская туса-а (с удлинением на «а») проведет у нас мастер-класс на тему: революция бороды? А, эволюция бороды? Извините. А давайте мы дадим детям фломастеры, и они улучшат экспозицию крестьянской реформы? Сейчас «в музей с детьми» — это тренд, посмотрите любое исследование. А давайте мы проведём урок йоги, посвященный февральской революции? Как причем? Йога — это же про освобождение духа. Свобода, революция, все там близко. Тем более — февраль.

— Аня, вы бы, когда по телефону представляетесь, поменяли местами имя с фамилией, — не удержалась один раз Полина Карловна, — говорите просто: Анна Кашлева. А то у вас получается не имя, а простуженная ванна.

Кашлеванна цокнула как южная цикада, зрачки её поехали вверх, закатились под веки. Но — прислушалась. Переучивалась, правда, долго.

Пузырёв закручивался кверху в вопросительный знак цвета картофельного ростка. Никакой не пузырь — скорее лапоть. Ему была спущена задача: чтобы музей выглядел современно. Холл он тут же оббил деревом. В кафе нанял баристу, поставил вафельницу. В каждый зал вмонтировал по экрану — это Полине Карловне даже понравилось. Но главное — хотел «омолодить коллектив». А это значило — уволить смотрителей, с которыми у Полины Карловны — жизнь. Полина Карловна боролась. По результатам семимесячной войны и Питер был сдан, и Москва, и гетман из Киева бежал, и французы покинули Одессу. Армия Колчака отступала. Впереди маячил рубеж: либо Пузырёв увольняет старушек и берет на их место «молодых, энергичных людей не младше 21 года с образованием не ниже среднего», либо Пузырёв увольняет старушек и Полину Карловну вместе с ними.

Этот холодный февральский день, стоявший за окном куском голубого льда, был одним из последних, когда можно было потянуть, не думать, и пока ещё — ничего не решать: Пузырёв на работу не явился, Кашлеванна пришла в лыжных штанах и ничего от мороза не соображала. Полина Карловна шла по залам, наклоняя высокую прическу в сторону бабушек, которые, улыбаясь черносливинами лиц, надевали на шеи зеленые ленточки именных карточек (тоже нововведение Пузырёва), шуршали обертками шоколадных конфет, взбивали зефир волос после шапок.

«бежать в Константинополь, или остаться тут одной? Я подумаю об этом завтра».


3

Карточку можно было не проверять, она и так знала: накопилось. Смотреть на цифру было приятно: двадцать тысяч. Десять сеансов ухода у Гули.

— Я на обед! — сказала она Кашлеванне, вешая на руку клеенчатую сумку. Кашлеванна посмотрела на свои ногти и кивнула.

— Закутайтесь потуже, — посоветовала она, — у меня волосы с утра замерзли, кололись потом – будто еловую ветку за шиворот кто сунул. А вы еще и кашляете постоянно. По фен-шую, между прочим, считается, что горло болит от невысказанности. Что-то хотите сказать и молчите, а?

Салон красоты был недалеко. По бокам улиц тянулись вереницы оранжевой техники: «Мосводоканал», «Аварийная служба г. Москвы», трактор, грузовик, снова трактор. Земля трещала под каблуком. Асфальт был в крупной гальке соли — будто зубная фея растеряла собранные молочные зубы.

Гуля вышла к стойке администратора на зов:

— Гулечка, к тебе!

— Давно вас не было, — промурлыкала она, помогая Полине Карловне снять шубу. — А у нас горячей воды нет, представляете? Пушками греемся, и для процедур кипятить приходится.

— Так раз в полгода десять процедур, Гулечка, — оправдываясь, говорила Полина Карловна, — как вы сами мне советовали.

«Соскучилась?»

— Да-да, пойдемте, — и Гуля поправила волосы, свитые в тонкие жгутики. — Дреды, — объяснила она, увидев взгляд Полины Карловны.

— Как шлем, — смущенно улыбнулась она, — вам идёт.

— Все как обычно, — говорила Гуля, закрыв дверь в кабинет, по центру которого стояла кушетка, - верх снимаем. Пиджак, блузку, бусы, лифчик, даже крестик — если можно. Ну, вы сами все знаете.

Полина Карловна отвернулась к стене. Руки замерзли, царапали сероватую кожу. Последним — после бус и крестика — она расстегнула лифчик, быстро кинула его поверх аккуратно развешенной на стуле блузки, и нырнула на кушетку под плед.

— Шапочка, — комментировала Гуля свои действия, чуть-чуть приподнимая голову Полины Карловны, надевая одноразовую дымчатую шапку на кокон прически, — извините, если у меня руки холодные — всё никак не могу согреться. Радио «Орфей», как обычно?

«У вас прекрасные руки»

— Ничего страшного, — Полина Карловна постаралась посмотреть Гуле в глаза, - да, пожалуйста. Стены у вас картонные, все время брань из маникюрного слышится. Вдарим лучше по классике.

«По просьбам радиослушателей повторяем читку пьесы Игоря Симонова «Девушка и революционер», - мягко сказал ведущий. У них там у всех, на «Орфее», голоса были мягкие, как после бруска сливочного масла. Гулины руки ощупывали лицо Полины Карловны, рисовали его. Вот пальцы движутся ото лба вниз, по вискам, по носу, нежно разбегаются на губах, сходятся к подбородку, и ниже – почти до кромки пледа. А потом впиваются в плечи, сильно, до боли, и раскачивают тело из стороны в сторону. Грудь тоже качается из стороны в сторону под одеялом. Полина Карловна закрыла глаза.

Надя: А что, много убийств будет?

Иосиф: Много, девочка моя. Много убийства, много предательства, много ужасов. Но ты не думай, что это сегодня все начнется, это давно началось.

Надя: Но если все это знать, почему остановить нельзя?

— Кожа у вас какая сухая, и морщины. Сейчас в «Ашане» появилась такая вещь — гиалуроновая кислота называется. Запомните. Ей мажешься — и как не бывало. Революция в косметике!

Полина Карловна не могла выплыть из Гулиных рук, напрячься и запомнить название. Она просто кивнула, медленно и плавно, как если бы из-под воды.

— И брови, смотрю, не делали давно. Давайте я вам после ухода коррекцию сделаю?

Иосиф: «Русский бунт — бессмысленный и беспощадный». Есть люди, которые думают, что они подготовили революцию. Сидели, писали бумажки, ругались друг с другом, кого-то включали в ЦК, кого-то исключали из ЦК и подготовили революцию. Глупые люди. Война подготовила бунт, революция может попытаться его возглавить. Это как извержение вулкана. Как от него спастись? В первое время находиться как можно дальше, потом возглавить работы по спасению уцелевших, начать жизнь налаживать, и наладить ее можно совсем не такой, как она была до вулкана. То, что получится в результате, назовут революционным преобразованием.

Поставленные театральные голоса вытащили из памяти Василия Григорьича.  Его машину из министерства — чёрную, блестящую, со строгими линиями. Как у параллелепипеда. «Евгения Онегина» в Вахтангова. Как только свет погасили — начал в темноте расчёсываться. Стеснялся, что ли в туалет отойти. Муторное секс-обязательство после, дома. Длилось и длилось. И запах — кислой капусты, перхоти. Хороший был человек, умный. Не то, что Пузыреёв.

Иосиф: Люди скажут потом: революция свершилась в такой-то день. Может быть, даже сегодня свершилась. Это для дураков — чтобы было что праздновать, водку пить на демонстрации, ходить со знаменем. В школе будут спрашивать: когда революция свершилась? В такой-то день. Революция  не делается ни за день, ни за год. Французская революция продолжалась лет семьдесят или восемьдесят, пока всё не успокоилось. Значит для России не меньше ста лет брать надо. Революция это что? Это когда собственность насильственным путем из одних рук в другие переходит. Так что в России году к 2020 всё как раз и успокоится, а до тех пор не будет покоя. Так что какой смысл сегодня идти куда-то, шуметь, по телефону кричать: «Барышня, Смольный мне». Дистанция длинная, силы надо сохранить.

— Маникюр-педикюр тоже можно, — щебетала Гуля, — мне разрешают, когда мастер там занята. Если деньги есть, конечно. Давайте? Сделаем из вас красавицу, в витрины на себя любоваться будете!

Полина Карловна слушала и кивала. Маленькими отрядами – нет – полками – нет – армиями – бежали по ней мурашки. Каждое Гулино прикосновение жгло. Под закрытыми, намазанными увлажняющей эмульсией, веками Гуля снимала белый халатик и, как в ванну, залезала прямо в неё, в Полину Карловну, ложилась, откинув голову с испорченными этой подростковой прической волосами. И Полина Карловна вбирала ее всю.


4

Идти приходилось осторожно: ступни после педикюра — всё в Гулиных прикосновениях и в жирном креме — скользили внутри колготок, внутри сапог. В горле клокотала невысказанная слизь слов. Она откашлялась и начала искать на стеллажах. Гуля записала ей на квадратном желтом листочке: «гиалуроновая кислота».

«хочет, чтобы я хорошо выглядела»

По «Ашану» бродили сонные старушки. Они редко моргали, потеряв нить Ариадны, и только тележки служили им опорой. Одна — в чёрном лохматом берете, с лицом древнего старика, — проснулась на несколько минут у касс. Разглядывала чек. Но быстро глаз её потух, она оперлась о тележку и зашаркала дальше.

«На Зину Валерьевну мою похожа», — с нежностью подумала Полина Карловна, и вдруг вспомнила, как Гуля глубоко прихватила кутикул на безымянном, появились три мелкие бисеринки крови, испугалась, извинялась, лила перекись. Следующим накатило про брови  — каждое Гулино движение пинцетом рвало у Полины Карловны струну внизу живота.

Сквозь молоко, как после аварии на теплопроводе, Полина Карловна увидела колбу с «революцией в косметике» и, расплачиваясь, поняла, что денег у неё осталось совсем мало: еще на девять сеансов ухода не хватит.

— Сегодня от мороза все как вареные, — улыбнулась кассирша.

В музей она вернулась к вечеру, чувствуя себя прогульщицей: железные челюсти ворот уже были закрыты для посетителей. В холле у сувениров стоял материализовавшийся из воздуха Пузырёв. Левую руку он упирал в грудь Зинаиды Валерьевны, правой загораживал Кашлеванну.

— Каждый раз заново Христа распинаешь, мракобеска, — довольно спокойно говорила Зинаида Валерьевна белый платочек.

— Белинцева из «Варяга» увидела Кашлеву с подружкой. Они целовались, — объяснил Пузырев Полине Карловне.

— Бесстыдница, сектантка, извращенка, — уже совсем выдохшись, шептала старушка.

Кашлеванна мастерком языка соскребала с нёба жвачку, три раза ударяла по ней передними зубами и снова языком прилепляла её на нёбо.

— Даже говорить ничего не хочу, — и она посмотрела на ногти.

— Аня, — тихо сказала Полина Карловна, — у нас тут музей. Будьте добры вести себя прилично, или — в другом месте.

Зинаида Валерьевна, как игрушка с севшей батарейкой, опустилась на красный пуф.

— Насчёт «другого места» — это скорее вопрос к Вам и к Белинцевой, — заметил Пузырёв, внимательно разглядывая ступеньки главной лестницы.

— Я понимаю, — Полина Карловна закашлялась и присела рядом с белым платочком. — Я понимаю.

Сил воевать не было. Полине Карловне захотелось сказать: «я люблю тебя!», но ей было некому это сказать. В голове стоял молочный туман.