Елена  Рыкова

 

Додола

рассказ

 

 

1

В то лето не было дождей. Пахомины жили в конце просеки, и вода в трубе до них не дотекала. Соседи разбирали на полив. Пахоминым доставался ржавый ручеёк. Мушкина бабушка скапливала из ручейка лейку — долго, терпеливо. И тоже шла поливать. Жизнь помидоров и огурцов была важнее человеческих нужд.

Маша с дедом вешали себе на грудь разрезанные сверху пакеты из-под молока и шагали в лес за малиной. Лес начинался сразу за забором садового товарищества — расчерченного квадрата, внутри которого были домики, линии и участки по шесть соток.  

Лес был древний. Когда им только выделили участок — свой, личный, отобранный у чащоб, дед корчевал с него вековые пни. Неделями горели костры. В лесу не было троп, один бурелом. Мушка с дедом продирались с трудом.  Хорошо, когда встречались упавшие стволы. Тогда можно было идти по ним. В один из походов за малиной Маша упала, окорябалась. На спине проявился длинный фиолетовый росчерк. Дед нёс её тогда до дома, она качалась в его руках, неудобно провисая попой, стучась левым ухом о старую лётную куртку, которая пахла соляркой, кожей, и немного — кладовкой.

Малина была в самой чаще — тёмная, почти чёрная. Маленькая и сладкая. Они вставали и, как медведи, обирали один куст за другим. Складывали ягоды в пакеты из-под молока, которые висели на груди. Так удобнее: руки свободны и малина не мнётся. Иногда дед поворачивал вправо, на шум поля. Они вылезали из леса на его край, полные малины. Поле ходило волнами. Далеко, между зелёным и синим, ехали машины. Прямо по линии горизонта.

С другой стороны леса было Чёрное озеро. С обрыва оно смотрелось густым, как лужица нефти. Дед объяснял, что оно очень глубокое, поэтому чёрное. «Возможно, там водятся чудовища», — думала Маша. Она представляла, что в этой дыре, заполненной тёмной водой, лениво и неприятно шевелится кто-то скользкий, длинный, с щупальцами и небольшой головой, полной острых зубов.

Дед говорил, что у каждого леса есть хозяин. Лесная душа. И что однажды он видел такого.

— Вот на берегу похожего озера я и лежал, — рассказывал он. — Когда сбили. Упал на оккупированную территорию. Фашистскую то есть. Ноги сломал. Ноябрь. День лежал, старался не шевелиться, в грязи. Тут он и подошёл. Весь в морщинах, как в ветвях. Большой, с дерево вот это. Руки до земли. На чёрном лице белые глаза. Посмотрел на меня, в зубах поковырялся — они пнями изо рта торчали, а рот — как разлом. Казалось, если засмеётся, то голова пополам и сломается. Поднял плетню с четырьмя пальцами и ткнул в сторону. Потом по спине моей  ногтем провёл — и ушёл. Туда я ночью и пополз. Куда он мне указал. За шесть часов добрался до наших. Так и спасся, — и дед качал головой, и колосок травинки, торчащей изо рта, тоже покачивался.

В лесу было влажно и прохладно, но когда они выходили на просеки, земля под ногами начинала ломаться, как тонкий лед. Дед брал бочку, взваливал на тележку, привязывал синей тесёмкой, катил на источник. Бабушка водила вилами по зелёной воде в заросшей старой ванной, что стояла около дома:


пыль и дым и грязи хруст

мать дождя, приди на вуст

приди вылей воду в дар

погаси жары угар


Но ничего не помогало. Как-то Маша с бабушкой видели на краю садового товарищества два небольших смерча — длинные серые ноги гигантского слона. День был тихий, ни ветерка. Смерчи стояли неподвижно, крутили пыль, как будто размышляли. Мушка вжималась в бабушку и боялась. Одновременно со страхом хотелось подойти и дотронуться. Ей казалось, что сунь она палец внутрь смерча, тот сразу же рассыплется. Магия закончится, крутящийся столб превратится в песок.



2

Дождя не было.

Центром их дома был вагончик. Его поставили первым, когда корчевали пни, равняли землю для грядок. Потом вагончик оброс верандой, комнатой, крыльцом и туалетом. Получился дом-конструктор. Под надстроенной крышей был даже настоящий чердак. Засыпая, Мушка слушала яблоню, смотрела на фонарь. Листья шумели со звуком тасуемой колоды карт. Близился день её рождения. Она переводила взгляд на шкаф и мечтала, чтобы всё пространство от шкафа до потолка было заполнено коробками с Барби. Она хотела Барби, и её мужа Кена, и их дочку Келли, и подружку Барби Челси. Она хотела платья, и пластмассовый дом, и коня. Она лежала и мечтала, что заснет перед днём рождения, проснётся утром, а на шкафах — розовые коробки. До самого потолка.

И ещё бисер. Когда Маша видела бисер, ей хотелось до него дотронуться. А когда она его трогала, у неё появлялось чувство. Ей казалось, что в животе что-то двигалось по замкнутой линии, похожей на восьмёрку, и она, замерев, слушала большое ошеломляющее движение внутри своего маленького тела. Маша мечтала, что приедет мама, и подарит ей целую коробку разноцветного бисера, она возьмёт иголку, проденет в неё нитку, будет осторожно брать двумя пальцами маленькую прозрачную бисерину с цветом лишь у самой дырочки — окрашенная слеза — и нанизывать одну за одной. Из беспорядка в коробке получатся красивые бусы. Она сделает бусы себе, и Барби, и Челси, и Келли. Она будет расчесывать им волосы розовой расчёской, её называют массажной, но напоминает она пасть чудовища из Чёрного озера. А ещё мама привезёт свежий хлеб и докторскую колбасу, сделает большой бутерброд, Маша будет кусать, жевать и знать, что это самый лучший день рождения в её жизни.



 Рисунок — А. Макаров




3

Мушка дружила с дочкой председателя Надькой и с Олюшкой-коробкой из-под обуви. Все в посёлке знали, что Олюшка родилась раньше срока и весила 700 грамм. Домой её принесли, обложенную ватой, как ёлочную игрушку, в обувной коробке. Прозвище в младенчестве оторвалось, но лет в пять про коробку кто-то вспомнил в разговоре, и оно прилепилось обратно. Так и осталось.

Вместе они кормили народившихся под будкой охранника щенят — бледные животы со столовую ложку, прямоугольные тела, похожие на шерстяные пирожки. Вместе перебегали трассу — в соседнюю деревню, хоть дед Мушке запрещал. Но там были коровы, большие, как грузовики. Трава пахла морем и навозом. Телята жевали Машкины штаны, выпуская из ноздрей тёплый воздух, как из фена. Она колыхалась от страха, восторга, нежности и, не зная, как совместить в себе все эти чувства, смеялась.

Однажды корова зацепила рогами Олюшку, швырнула в сторону. Метнулся продетый через лоб, как шнурок в плавках, серебристый месяц. Олюшка полетела легко, описала дугу, теннисным мячиком отскочила от забора. Где-то вдали, в вымени у коровы, начало гудеть, поехало к горлу, она разжала чёрные губы, выпустила громкий звук: аууммм. Олюшка уже стояла на ногах: левое ухо набухало синим. Чпок-чпок-чпок — на каждом крылечке появилось по бабульке. Одна из них, лицо больше головы, нос больше лица, оперлась о перила короткими руками, открыла рот, начала кричать. Маша увидела белые зубы. Больше в деревню они не бегали.

За девочками ходили собаки: Динка, Кефир и Пастила. Пастилу год назад насмерть сбила машина, но Надька уверяла, что видит её тень, а иногда вскрикивала:

— Смотрите, Пастила! Где-где, вон там, в кустах, видите! Вы слепые просто.

Кефира она таскала за передние лапы, дёргала за хвост. Говорила:
— Он бесподобный, с ним можно, — и пальцем качала колтуны на впалом животе. Кефир улыбался зубами, вилял всем телом.



4

Машкина бабушка нашла под яблонями мёртвого крота. Крот был серый, лапки розовые. Бабушка лопаткой вырыла ямку, Надька завернула крота в салфетку, сверху насыпали слой земли, слой муравьев, слой земли, семена травы. Положили камушек с отломанным боком — изначально он был круглый, а теперь стало видно, что изнутри в нём торт медовик.

— Раньше, чтобы вызвать дождь, приносили в жертву животное, или хоронили глиняную куклу, — сказала бабушка. — Пусть этот крот принесёт нам грозу. Спойте песню Додоле.

— А кто это? — спросила Олюшка-коробка из-под обуви.

— Кто-кто, богиня дождя, ясно, — ответила за бабушку Маша.

После похорон обедали, после обеда пошли лежать на поле. Было жарко и ярко, Машка задремала. Вдруг почувствовала — слева за волосы кто-то тянет. Потянула в ответ и поняла, что Надька жуёт её косичку.

— Я корова, — объяснила она ей шепотом, чтобы не разбудить Олюшку. И добавила, специально картавя: Ты холёсая. Ты такая кьясивая!



5

С каждым днём становилось суше. Желтели листья. Бабушка переживала за клубнику: та в обезвоженном унынии сложила на землю вялые усы. Обмывая Машу из бочки, не забывала приговаривать:

— Как на тебя льется вода, так чтобы дождь обливал землю!

Но он не обливал.

— Я всё узнала, — заявила Надька. — Нужно устроить праздник Додолы.

И ткнула пальцем в книжку. Мушка увидела рисунок: девушка, обмотанная ветками, украшенная цветами, бежит по деревне с венком на голове, а люди поливают её водой из вёдер.

Надька торопилась. Она направилась мимо Маши — к бабушке.

— Я всю ночь читала про дождь, — тараторила она. — Знаете, почему в Англии говорят: «итс рэйнинг виз кэтс энд догс»? Потому что в Лондоне дохлых кошек ливнем с крыш смывало по водостокам! И они правда текли по улицам.

— Наденька, что ты хочешь? — спросила Машина бабушка.

— Давайте Машку нарядим Додолой! — Надька не стала терять времени. — И по линиям проведём. Все её будут водой обливать. Я договорюсь. Я и песню из мультика знаю:


дождик, дождик, пуще

барабань по крышам

будет травка гуще

а деревья — выше


Дед в синих ситцевых трусах делал зарядку и ждал последние известия.

— Ерунда какая! — буркнул он и ушёл в дом.

Мушка поняла, что ему её жалко. Из окна зашипели новости. На прогнозе погоды дед сделал громче, чтобы всем было слышно:

— Засушливая погода продержится до конца июля. Температура воздуха завтра составит плюс двадцать восемь градусов. Осадков не ожидается.

Украшали Мушку тщательно, с любовью. Бабушка приметала еловые ветки к резинке от трусов. Получилась юбка. Из трёх лопухов сделали пончо, надели на плечи. Надька сплела венок. Он был лохматый и колол лоб. Под конец с веранды вышел дед и повязал ей на шею платок в мелкую ромашку — на манер пионерского галстука.

Маше потом вспоминались отдельные лоскутки дня: обширная баба Валя с деревянным ведёрком из бани; Кефир, Динка и Пастила, застенчиво тявкающие на каждого, кто обливал её; трёхлетний Светик с разбитой коленкой; сухой, как лавровый лист, Олюшкин отец, держащий ковшик со смятым боком; спящие одной кучей щенята под будкой, похожие на грязную детскую шубку. И Димка на велосипеде, выливший на неё целое ведро холодной родниковой воды, которая ошпарила кожу и смыла наряд.



6

Но дождь всё равно не пошел.

В 21-30 по второму каналу показывали сериал «Оно». Собирались в большом доме у Надьки, смотрели всем детским населением товарищества. Фильм был с неприятными сценами, от которых не оторвёшься: из душа текла кровь, вместо слива в раковине крутился голубой глаз. Клоун отвратительно хохотал и убивал детей. Когда сериал заканчивался, в темноте было страшно идти домой. Ребята развозили девочек на велосипедах. Ехали и причитали:

— Ну как же так. Мы же всё сделали по книжке. И Машку нарядили. И песни пели, и плясали, и воду последнюю лили. Тоже мне, Додола…

Мушка ехала у Димки на багажнике и тащила за собой вину за случившееся. Дома в кровати она зло смотрела на пустое пространство над шкафом. Пространство, которое в её воображении давно было заполнено розовыми коробками. «Хочу, чтобы была гроза, — думала она. — Завтра. Весь день. Всю неделю!»

— С днём рождения! — кто-то дёргал её за нос. — Просыпайся, кукареку, все петухи уже встали и спешат тебя поздравить!

Маша вытянула руки, обняла маму. Прижалась к родному.

— Семь лет! Ура! Страшно подумать, в школу в сентябре, — говорил дед.

Маша не хотела слезать с маминых рук. Целовала её в шею. На всякий случай глянула на шкаф. Пусто.

— Пойдём завтракать, — сказала мама. — Я отпуск взяла. На две недели. Жалко, что погода испортилась.

Маша сама слышала. Стучало по крыше. Шуршало по окнам. Звенело об подоконник.

На столе был сладкий чай, бутерброд с колбасой и коробка бисера. По разлинованным, как лимонный пирог, окнам веранды текли струи дождя. Вдалеке гремело. Бабушка возилась у плиты. Маша села маме на колени и представила, как хозяин леса бродит сейчас в чаще, гладит деревья, и голова его ломается от улыбки: пополам. Дед крутил ручку радио в поисках последних известий. Из-за грозы не ловило.