Елена Александрова 

 

Сопроводители

рассказ

 

 

В гробах актёры в капорах. Двое, чрезмерный грим, она жуёт жвачку. Их везли по улицам в пролётке. Я испугалась в первый миг, а зря. Глупые актёры. Их лучшая роль — пугать живых. Сопровождать мёртвых. Новая услуга, чтобы не было одиноко тому, кто в гробу по праву. И родственникам. Целая процессия. Представление отвлекает внимание, скрывает правду. Какие слёзы, когда такой грим. И капор, и сюртук.


Засохшие листья, за окном изгнанные. Закрыть позднюю осень, прикрыть наготу. Пока не набежал снег. Нежно укрыть нашу глиняную дорогу. Музыкой раздаться в ширину. Ущипнуть межвременьем. И нет одного города: сплелись линии, между ними встретились. Споткнулся на пустом месте — это наступил на ногу солдат наполеоновских войн, который ушёл в века давно, покрылся мхом. Теперь притащился к потомку в Basel. Скучно болтаться по бабам и войнам. Веками всё то ж. Послушать разговор — его немного развлечёт.


А тут и фрау из 1658 года пришуршала юбками. Какая стать, ощущается даже в невидении. Она не предок. А так, залётная птичка. Немного безумна. И тем прекрасна. Улетает через дорогу, наскучившись дымом от трубки солдата наполеоновских войн. Её увлекла та повозка, что напомнит ей о встрече с её Friedrich. Там, на дальних рубежах зыбкой памяти. Распадается старый кринолин. С того вечера бального. Как раз опадали листья, и ждали снега с минуты на минуту — такие бывают вечера, тёмные. Такие глаза у дочки фрау. Помнит малютку, свою милую Gretchen. Лучше бы снег не выпал в те дни, пожалел бы несчастную фрау, дал сердцу матери согреться. Дети играли. Замёрзла малышка в сугробе. Нет покоя шелестящей фрау, вздрагивает от снега бесчувственными плечами. Будто она в том сугробе засыпает. И уже не вернётся к мамочке, к игрушкам, покрытым розовым лаком, не встретит солнечных зайчиков. Улетает фрау — летает, бредёт, покачивает вечер.


Комочки крыш козырьков в рисунке красных тюльпанов. Нежную зелень листьев защищает черепица, её меняют каждую четверть века. Приходят загорелые молчуны с тяжёлым инструментом. Они здороваются дважды за жизнь с домом. Долголетние — трижды. Ходят по кругу. Стирают в мозоли. Тихо уходят. Знают, что дом в надёжных руках. И этот, и тот, и каждый в округе. А потом приходят, сидят и курят. Каждый разбитый палец, день на солнцепёке больше сцепился с чувствами, чем свадьба и роды. Медленно пишется история. По капле слова вытягиваются верёвкой. Такой опоясывался старший, чтобы на самый конёк взобраться, покрикивать тем, кто внизу. Самый смелый сорвался первым, так бывает с каждым третьим.  


Выйду на улицу: дождь, нет рыжего кота, он спит под одеялом-хвостом. И спит долгие сутки. В нём не сохранилось страха перед смертью. Он знает загадки этого леса. Для него всё — шум и лес. Его предок — лесная кошка. Вылавливает из речки солнечные зайчики. Сидит на берегу, в ожидании кузнечиков. Осоки не боятся её мягкие лапки. Всё на месте. Для рыжего кота, что спит на коврике в доме по адресу Colmarerstrasse, 76. В красной плитке выложен двор. На нём не видно следов тех, кто приходит по ночам. Чтобы свернуть котам хвосты и положить их в мешок. Оседлать велосипед и умчаться к железным путям. Там ходит поезд до станции вечность, там стоит высадить котов, хомячков и всех живых птенцов. Им можно подарить вечность. Они знают, что делать, их не нужно учить.



Актёры поднялись из гробов. Мужчина и женщина. У них перекур. Еще бы стопку, но это после. До встречи с новым ещё полчаса. Каким он будет? Или она? Всё равно.Они провожают дальше всех, до предела. А дальше сам. Один. Только спинка пролётки видна. Дальше того предела им нельзя. Нужно успеть спрыгнуть. Здесь остаются все. Только разной твёрдости тело. Только актёрам ещё играть. Их будут сопровождать вернувшиеся. А сейчас ещё час до антракта. После можно слоняться по окружностям города. Встречать знакомых и слышать давних.