Екатерина Златорунская

 

Записки о счастье

 
 

 

А счастье всегда

немного не в фокусе:

размыты цвета,

растрёпаны волосы,

стробят фонари,

расплывчаты линии…

Фотограф, смотри:

а птичка-то синяя!

Вера Павлова 


Увидела это стихотворение в предпоследний день в журнале, одолженным русской женщиной. Она отдыхала вместе со своей семилетней дочерью. Они были тихие, стеснительные, белокожие. А вокруг, у самой кромки моря, разложились на пляжных полотенцах, пренебрегая шезлонгами, весёлые шумные греки. Они купались в воде, громко разговаривали, пили ледяной фраппе, ели что-то из пластиковых контейнеров. Кряжистые мужчины и женщины с тяжёлыми гривами. Это был их мир.

Девочка сказала моей дочке Вере, обе они барахтались в море: «Если я хорошо получусь на фотографии, мне мама купит».

— Что купит?

Но ответ заглушила волна.


В Фоделе произошли две встречи с собаками. Первой встретилась кудрявая болонка в доме-музее Эль Греко. В путеводителе было написано, что это дом, где художник родился. Но он не родился там, а только жил небольшую часть своего детства. Дом маленький, каменный. Мольберт, краски и окна. Рядом с домом церковь двенадцатого века. Она стояла на этом месте ещё до рождения Эль Греко. Апельсиновые деревья с зелеными апельсинами. Огромное старое дерево, как будто сплетенное из канатов. Мы приехали поздно, музей уже не работал, но нас всё равно пустили. Смотрители — мужчина и женщина — сидели вдвоём в накуренной комнате. Муж и жена, возлюбленные? На столе термос с кофе, хлеб, две чашки. Болонка выбежала к нам навстречу, стала тянуться к Соне, старалась лизнуть её по лицу. Соня визжала, прижималась к мужу и было непонятно – нравится ли ей собака или она боится её.

Вторая встреча произошла в таверне. Хозяева таверны — греческая семья. Дед и бабушка, оба толстые, но бабушка подвижная, с короткой стрижкой, ходила быстро на маленьких ножках, а дед широкий, неподвижный, жарил мясо на мангале. Еду разносил сын, с бородкой, тоже быстрый и  какой-то елейный.

— Собака, щенок, — рассказывала потом Вера бабушке — стал грызть маме ножки, потом папе, а потом схватил меня за платье. Папа взял меня на ручки, чтобы щенок не достал, а мама Сонечку. Папа ногой топнул, и он убежал. Он не злой, просто озорник. А ещё там росли такие кусты, на них апельсины. Папа сорвал Сонечке. Он был, как зелёный шарик.

  Баба Валя спросила:

— Вера, а ты видела, где растут оливки?

— Да, на пальме. Мама сорвала, ей не понравилось.

«На пальме» был куст с желтыми шариками, похожими на оливки. Я сорвала и попробовала. Это было в первый день, в день нашего приезда.


Цикады засыпают и просыпаются. Вечерами их пение слабеет, ночью их не слышно. Но утром, в шесть утра, в одно и то же время они просыпаются все разом, и невидимые начинают петь. Поют не синхронно, а вразнобой, каждая – своё, перебивая голосами и интонациями. Кажется, что это ветер раскачивает деревья с поющими птицами. Птицы волнуются, повторяют кри-кри, ветер шумит, ветви качаются, издают тихие стоны. А это просто цикады. Маленькие, рогатые, треугольноглазые, с прозрачными стрекозиными крыльями, короткотелые. Мы уедем, а они будут просыпаться, засыпать, петь громко днём, все сразу — весь короткий семнадцатилетний срок своей жизни, а потом им на смену придут другие цикады и будут петь для каких-то других людей.


Ветряные мельницы, как будто акробаты в воздухе, крутят колесо. 

Кипарисы застыли рыцарями на фоне неба.

Кустарники похожи на кудрявых баранов, пасущихся на горе.

Горы, как картинки с разной четкостью изображения, наложены друг на друга.

Горы похожи на шкуры быков и коров, кофейные, в рыжих пятнах.

Дома внизу, скоплением маленьких свечек из Икеи, лежат горсткой в сомкнутых ладонях гор, как в сердцевине цветка.

В Ханье много старых дверей, со стёртой облезлой краской,  с просветами синего, красного.

Купила кораблик, и продавец налил в три рюмки три ликера. Яблочный, лимонный, апельсиновый.

Хозяин таверны включает музыку и подпевает, когда разносит еду.

Женщина постелила на песке покрывало в голубую клетку, как скатерть на столе.

Мужчина-грек, толстый, с белыми усами-трещотками, пил кофе у своего дома.

Маленький мальчик вёз по дороге трёхколесный велосипед.


Сегодня были в монастыре Топлу. У ворот монастыря сувенирная лавка, где продается всё, что ни попадя. Иконы позолоченные и простые, магниты, оливковое масло, мыло, браслеты, нательные крестики, веревочки разных цветов и материалов, бумажные цветы и даже акварели авторства работниц монастыря. Акварели простые. Солнечный день, котёнок лежит под столом, вытянув лапы, спит. Дождливый день. Монахиня стоит у ворот и грустно смотрит вдаль. Снова солнечный день, монахиня едет на велосипеде, котёнок смотрит на неё, подняв изумлённо вверх лапу, как бы прощаясь. Вернёшься ли? Монахиня в чёрном, круглая, улыбается. Котенок рыжий. Вокруг оливковые деревья, камелии, зной, жёлтые пыльные дороги, или кирпичные после дождя, с рыбками крошечных луж.


Мужчина, когда его фотографировала спутница, распрямил спину, выпятил грудь. Оставшись в одиночестве, сразу сгорбился. В унынии смотрел на море. Снова расцвёл, когда его попросили позировать. Словно камера телефона лечила его невидимыми волнами, отлаживала кожу, заряжала тело на новую жизнь.


Три девочки-гречанки, тоненькие, подпрыгивали на волнах, пели песни. За ними, на втором плане, три дамы, около шестидесяти, качались вперёд-назад, громко переговариваясь между собой.

Все тоненькие девочки превращаются когда-то в больших говорливых косматых гречанок, а потом усыхают до тоненьких курчавеньких старушек. Три женщины были уже на подступах, но ещё и не близко, к последнему перерождению. Они поправляли шляпы, стоя по грудь в море.

У одной была белая шляпа, у другой — чёрная, а у третьей шляпы не было совсем.


Всё вспоминаю так и не купленное кольцо с жемчужиной на серебряном цветке и другое, огромное, как кокон, из синих блестящих ниток.


Почти все греческие пожилые женщины носят короткие стрижки, более пожилые перевязывают волосы косынкой, а деревенские старухи закрываются чёрными платками. Молодые женщины — густоволосые, волосы у них блестящие, распущенные, редко у кого собраны в хвост или пучок. У девочек — крупные кудри на концах волос переходят в мелкие завитушки. Дамы всех возрастов — смуглые, черноглазые. У молодых женщин – тонкие талии, худые руки и широкие бедра, старухи — широкие сверху донизу, девочки — худенькие, как деревца.


Семья — бабушка в чёрном закрытом купальнике, её взрослая дочь и шестимесячный сын дочери. Бабушка расстилает полотенце и кладёт малыша, он лежит, не капризничает, хватает ручками ножки. Взрослая дочь всё время курит и мрачно смотрит по сторонам. Они принесли с собой чёрную сумку с толстыми ручками, оранжевый круг. Бабушка достаёт из сумки хлеб, термос, сыр, помидоры. Как проста жизнь, если смотреть на неё со стороны, сидя на шезлонге. Но сколько за внешним — невидимого. Слёзы, истерики, ненависть, ссоры, драки, безденежье, страхи — смерти, болезни, старости, болезнь, смерть, старость. Всё это ходит с человеком, но временно отступает, когда он заходит в воду, бежит на волну, плывёт, пьёт Фредо капуччино, смотрит на ребенка, смотрит на море, улыбается, но потом возвращается, обязательно возвращается, встаёт за спиной тёмным холодом, тёмной водой и молчит.


      Под тёмным слоем воды — зелёное плато водорослей. В длинных тонких травах прячутся маленькие рыбки. Между островками водорослей — белый песок, камни. В Элунде высоко над морем стоит монастырь, и с его смотровой площадки можно увидеть останки ушедшего под воду древнего города Олуса. Кажется, что над городом вечная тьма воды. Холодная, синяя. Проплывают огромные рыбы, заслоняя серебряным брюхом слабый солнечный свет. Но за слоем воды — слой прозрачного воздуха, а над ним янтарного солнечного света, и ещё один свет, а за ним ещё и ещё, и этому света нет конца и не будет.


Он и она. Она — в розовом купальнике, пышногрудая, мощнотелая,  рыжеволосая,  длинные наращенные ресницы увешаны стразами, как слезами,  на спине татуировка. Она громко смеётся, бросается с разбега в море, зовёт его уже из глубин, к себе. Но он предпочитает быть ближе к берегу, весь в татуировках, мощный, молчаливый, смотрит вдаль. Около их шезлонгов белые пакеты с пивом. Запасы пополняются каждый час. Он идёт лениво по греческой пустыне. Она ждёт его возвращения, словно Пенелопа Одиссея. Мы с сестрой прозвали их жизнерадостными. Но их жизнерадостность закончилась на третий день отдыха. Она больше не бросается в воду, лежит на шезлонге обмотав голову белым полотенцем, поверх полотенца чёрная широкая шляпа.  Он более крепок. Между собой уже не разговаривают. Он по-прежнему лежит на песке возле берега, и его омывают волны. Девушки оглядывают его, он их. Уходя с пляжа, он идёт впереди налегке, а она несёт его и своё полотенце. Он знает, что у него всё может быть прекрасно и без неё, а она, что у неё так быть не может.


Я в детстве любила читать Майн Рида. У меня было двенадцать тоненьких бумажных томов, они стояли на нижней полке в книжном шкафу. Сначала «Всадник без головы», за всадником — роман о квартеронках, необыкновенных красавицах с чуть смуглой кожей. Когда истории о квартеронках закончились, я принялась за морские повести. Кораблекрушение. Герой остается один. Плывет по бескрайнему морю чуть ли не на бревне, готовится к смерти, но натыкается на обломок корабля. Из обломка мастерит плот. Празднует победу над смертью, но новая беда, герой почти умирает от жажды. Морская вода солёная, ей не напиться даже под угрозой смерти. Но тут с неба кто-то посылает дождь, герой пьёт воду из своих ладоней, одновременно вылавливая в море пустую посудину на  будущие запасы. Тут же ловит руками рыбу, на три жизни хватит. Вот и еда. Всё есть, осталось только любовь найти. И снова удача. Волна прибивает его плот к острову, а там жертвы уже других кораблекрушений. И среди них она — прекрасная квартеронка. Выжить можно всегда, в любых условиях. И я для себя знаю, что буду делать, если вдруг поднимется волна и отшвырнет меня от берега в открытое море. Я знаю, как делать плот, как ловить рыбу, как плыть через бури к острову. Нет, не погибну, доплыву.


Гречанка высокая худая, в чёрном платье с разрезами от бедра, на запястьях браслеты, на голове платок с красными маками. Ноги длинные, как у цапли, тоненькие, старческие. Стоит, сложив руки рупором и зовёт дочку — Эльпида, Эльпида. Из воды выбегает девочка, с мелкими аккуратными кудрями, словно завитыми на плойку. На волосах болтается маленькая заколочка, такая же, как у моей дочки Веры. Они все одинаковые — эти заколочки. Бабушка энергичная, громкая, кормит их с сестрой макаронами. В одной баночке макароны, в другой — соус. Бабушка макает хлеб в соус и сразу кладёт им в рот, как птенцам.


Дедушка, хозяин пустой таверны, сидел на стуле возле дороги и ждал посетителей. У него были припасены три кастрюли — картошка со свининой, мусака, овощи. Мы выбрали всё сразу и ещё салат. Он быстро нарезал. Красные помидоры, фиолетовый лук, черные маслины, серый хлеб. Оливковое масло в большой бутылке. Мусака – нежная, слой овощей и баранины, томлённая до сладости. Отдельно мясо и мягкая, пропитанная мясным соком, картошка. Хозяин таверны – опрятный бодрый дедушка. Соня тянулась к нему на руки, трогала за усы. Он улыбался и что-то говорил ей по-гречески. Потом принесли кофе в маленьких чашках. Жара. Во дворе старый колодец. Апельсиновые деревья. Пришёл ещё один дедушка, старый, с усами, седой, медленный. Хозяин нарезал ему огурцов, поставил оливковое масло и корзинку с хлебом. Дедушка сам пошел за рыжим кофейником и налил себе кофе. Когда мы уезжали, они, прощаясь, махали нам вслед, и жалостливо качали головой, потому что Соня плакала. До отъезда она собирала в дорожной пыли камни, становясь сама вся серой. Нам нужно  было ехать дальше. Соня хотела остаться и собирать камни дальше. Она плакала, пока мы с мужем смывали с её рук, ног — серую пыль. Плакала и в машине, смотря сквозь слезы, на машущих ей вслед дедушек.


В Элунде я свернула с торговой улицы на тихую, пустую, безлюдную. Увидела маленькое кафе. Женщина, пожилая гречанка, сидела на крыльце в тени, чистила клубнику и мяту и бросала всё в таз. Я выбрала эклер с лимонным кремом и крепкий чай. Села за маленький столик на улице. Когда я уходила, хозяйка на прощание дала мне стебелёк мяты.


Ванна в номере, где мы живем, жестяная, маленькая. Сегодня купались с Соней. Она трогала меня и смеялась. Потом вечером я лежала одна и читала книгу.


Кофейня в Ханье под огромным платаном. Соня ела пирожное — заварной крем с вафлями, Вера — мороженое. Сидели и остывали от жуткой жары. За соседним столиком сидели странные молодые люди. Они пили пиво. Один, худой в армейских ботинках, длинных шортах, жадно смотрел на проходящих, другой раскачивался и бил себя ритмично по груди. Вера смотрела на него и изобразила — он делает так, и стала тоже хлопать себя по груди.


Сегодня девушка, работающая в таверне, спросила, как у нас настроение. Я сказала — хорошо. А как вы?

— Плохо, потому что дождливый день, и это так грустно, когда нет солнца.


Семейная пара из дорогого отеля, оба толстые. Она блондинка. Читает толстую книгу. Собрание сочинений Фоллета. Он фотографирует банки из-под энергетика.


Девочка-гречанка уронила свою шляпочку и попросила меня её достать. Плиз, плиз. Она красивая, толстенькая, румяная. Я достала, девочка забыла, как сказать по-английски спасибо. Потом вспомнила – тенкью, тенкью, тенкью.