Екатерина Гесь

 

Суп из морского петуха

 

 

У меня все хорошо, у меня все очень хорошо. Вот только бы рыбу большую поймать, как у Хемингуэя.

Три часа ночи, моя вахта. Практически штиль. Восход и заход луны на пару часов не совпадает с солнечным, то есть луны нет вообще. Звёзды как будто выключили, берегов естественно не видно, горизонт не виден, нет ни намёка на линию горизонта. Ни на радаре, ни по АИС[1] нет ни одного судна. На триста шестьдесят градусов горизонт без огней. Темнота полная, тишина тоже. Все это напоминает фантастические фильмы о космосе, наша лодка будто парит в невесомости, взгляду совершенно не к чему прицепиться. Связи, конечно, тоже нет, даже шестнадцатый канал[2] молчит. 

Днем эти места напоминают лунные пейзажи, смотреть не на что. Зелени нет, кругом малоэтажная застройка на продажу и теплицы с ветряками. Но когда берег исчезает за горизонтом, начинаешь по-другому воспринимать мир. Яхта это дом на воде, который в любой момент может прибыть туда, куда пожелаешь: в Ля Рошель, Лиссабон, Дубровник, на Мальту… И эта свобода завораживает. И ещё это странное чувство, когда не умеешь, но очень хочется, когда на тобой реет бело крыло, парус яхты — оно окрыляет.

Не даром говорят, кто провёл в море больше трёх месяцев, теряет адекватность — боится сойти на землю.



— Отдать швартовы, перфавре!

—  Малый вперёд!

Мы вышли из марины маленького городка Кашкайш  в Португалии. Кстати, это единственная марина, где встречают бутылкой вина в подарок. Погода прекрасная, ветер попутный. Наш курс лежит на Лагош. Мой друг Ромка — страстный моряк. Говорят, его прадед был адмиралом. В этом году Роман Степанович купил новый катамаран и гонит его на зимнюю стоянку. Меня пригасил за компанию. На яхте нас трое и одна дама, принятая «за редкостное для женщины понимание жизни».

— Марина, — она протянула мне руку.

Ну, конечно, Марина, как же ещё. Авантюристка, всё делает в последний момент: получение визы за несколько часов до отлёта, посадка на рейс в последнюю минуту, «ничего не знаю, в баре была очередь», прыжок по приезду в уходящий поезд.

— Сергей, — я вежливо улыбнулся и подал даме руку.

Прядь тёмных волос скрывала половину её лица.

— Может в новую марину зайдем? Это по пути, миль на двадцать ниже выхода из Лиссабонской бухты, перфаворе!  — предложил Ромка.

Ромка везде вставлял своё «перфаворе». Люди, увлечённые парусным спортом, не всегда имеют возвышенный нрав, но воображением не обделены. Однажды Ромка, любитель крепкого словца, участвовал в регате под руководством итальянского капитана. Как известно, итальянцы, эти потомки Августа, отличаются особым тактом, толерантностью  и некоторой надменностью, которую легко принять за вежливость. Любую свою реплику северный итальянец неизбежно приправлял «перфаворе». Регату они выиграли, и Ромка проникся уважением к волшебному слову.

— Ну, куда же ты прёшь, перфаворе, — Ромка перехватил штурвал у нашего помощника Дэна. Лодка чудом обошла чужие муринги.

Дэн толковый парень, быстро схватывает и реально помогает. Серб по национальности, он храбр и слов на ветер не бросает, часто бывает резок, никому не поверяет своих тайн, вина почти не пьёт. Была у него только одна страсть — море. А в море не принято разговаривать без особой нужды. Говорят, Дэн в море уже около полугода. 


Мы вышли вместе с какой-то регатой, по пути приходилось уворачиваться от плавзаводов по переработке рыбы и от нескольких караванов из барж. Запах стоял, как на рыбном рынке. Здесь Дэн впервые за этот переход поймал большую рыбу, которую мы сразу же и съели. Дошли до намеченной марины, но, не обнаружив ничего интересного, ушли дальше в ночь.

Утром пришли в Лагош. Помыли лодку, зашли в супермаркет и перед выходом из Португалии затарились несколькими ящиками зелёного вина и портвейна, чтобы достойно отпраздновать день мореплавателей — двадцать шестое июля.

Праздновать собрались в кают-компании. Разложили на столе домашний хлеб, приправленный морской солью и свежим оливковым маслом, помидоры. Вспомнили, что купили упаковку устриц, и, запивая вином, съели по дюжине. Рассуждали о том, что мусульмане верят, будто человеческие судьбы прописаны на небесах, да и некоторые христиане не отвергают этого утверждения. Неожиданно в беседу вступил Дэн и предложил пари — в шутку, конечно. Снял наугад один из разнокалиберных пистолетов, прадедушкино наследство, и приставил ко лбу.

— Дэн, брось, это опасно! — не выдержал я. — С ума сошёл?

А он посмотрел на Марину и со словами — «может быть, да, а может быть, нет» — приставил пистолет себе ко лбу и выстрелил. Пистолет дал осечку.

Тогда он, снова взведя курок, прицелился в открытый люк. Раздался выстрел. Тоскливо взвизгнула чайка. Кают-компания наполнилась дымом. Марина, плеснув юбкой, скрылась в каюту.

— Идиот, — выругался Ромка.

Все разошлись. Я вышел на палубу и долго ещё смотрел, как морская гладь, изменив цвет на свинцовый, сливается с горизонтом в тяжёлых предгрозовых объятьях. Смотрел на дождь, который, как нить, связывает небо с землёй, слушал редкие тяжёлые капли, что барабанили по корме и понимал, что именно сейчас счастлив. Море открыто, море осмысленно, море очищает и требует доверия, без него в море никак.

Проснувшись рано утром, я узнал, что Дэн сошёл на берег. Мне сообщила об этом Марина. Полулежа на диване, закинув ногу на ногу, она, кажется, красила ногти руках. Бесподобно эгоистична и фальшиво приторна. Якобы его укачало так, что заходя на яхту, он начинал «физически ощущать загробную жизнь». Ромка утвердительно кивнул: «Пришлось его отпустить».

Больше от Романа Степановича ничего добиться было нельзя. Ромка вообще не любил метафизических прений.


Из Лагоша можно было уйти сразу на Гибралтар, или в Кадис. Решили идти в Кадис.

Погоду примеряли и для прохода Гибралтара, но там все время дул сильный ветер из Средиземки, шансов пройти Гибралтар с ходу не было никаких.

Переход через Кадисский залив был неожиданно сложным. Сначала все шло спокойно, ветер не помогал, но и не мешал. К ночи намотали на винт кусок сети. Пришлось нырять и распутывать.

Снова поднялся ветер и пошла волна, увеличиваясь на глазах. Уклоняясь от встречного ветра, пошли ближе к берегу по кривой, но к середине ночи поняли, что от берега в сторону моря тянутся то ли рыбные фермы, то ли гидросооружения. В общем, уйти от ветра под берег не удалось. Дуло двадцать пять узлов  в нос и волна в пять баллов. Пришлось идти на двух движках, ныряя и покрываясь коркой соли на ветру.

Под утро увидели «великую армаду». Десятки рыболовецких судов заполнили отметками своих АИСов всё пространство картплоттера. Теперь нам мешал не только встречный ветер, мы пытались идти галсами под парусами и одновременно приходилось расходиться с рыбаками, которых с рассветом только прибавилось. К обеду рыбаки как по команде повернули на обратный курс, расходиться с ними легче не стало, но появилась надежда, что у великой армады есть начало и конец. Ветер не утихал, идти в Гибралтар не было никакого смысла, а до Кадиса мы не дотянули десять миль и ушли в резервную марину, севернее Кадиса. Оказалось, что ветер был сильным только в море.


В марину вошли в разгар сиесты. Густой липкий зной заволакивал город. Встали на выделенное место, сполоснули катамаран от соли и расползлись по каютам. «Что может связывать Марину и Ромку?» — думал я в полусне.

Ещё в детстве я подхватил несуразный, мешающий, постыдный, глупый рефлекс, привычку, что-то типа непроизвольного сокращения самых неподходящих мышц. В самые тяжёлые, грустные минуты мне вдруг приходила в голову какая-нибудь самая нелепая, бездарная шутка, от которой непреодолимо хотелось смеяться. Тут нет никакого цинизма, это скорее такой инстинкт самосохранения. Было инстинктом, осталось тиком. Вот так: лгать, ругать, пугать, спрягать, убегать, вымогать, искать, снискать, ласкать, плескать, пускать, агукать.

— Агугать? — Марина улыбалась, — ты о чём?

Я не заметил, как стал проговаривать свои мысли в слух.

— Да так, не обращай внимания, задумался  просто... — Я достал сигареты и закурил.

— Ты что будешь?

— Картошку фри.

В ресторане было людно, но довольно тихо для этих мест. Динамик ворковал  «Bеsame, bеsame mucho». Официант томно разливал тягучее красное вино по бокалам.

Заказали буйбес — ритуальный суп, в который добавляют практически всё, что плавает или просто живёт в море: мидии, креветки и даже омары. И картошку фри. Марина сидела напротив меня. Наполовину цыганка, наполовину полячка, она казалась милейшим человеком. Мне захотелось убрать чёлку с её лица, чтобы рассмотреть скрытое ближе. Я приблизил ладонь к её щеке. Она тихо смотрела на меня.

— Ты знаешь, что Ромку ждёт жена?

— Знаю. А тебя? —  она наклонилась в мою сторону, едва прикрыв рот ладонью.

— А меня, кажется, никто не ждёт. Еще вина?

— Да. Про Дэна слышал?

— Нет, а что?

Принесли суп. В трёх посудах. В отдельной супнице сам бульон, рядом тарелка с гренками и соусом руй и отдельная тарелка с рыбой.

— Так что там с Дэном? — Я щедро намазал соусом гренки,  накидал их в тарелку с бульоном и налил себе бокал вина.

— Влюбился в меня. Представляешь, даже замуж звал. Вот Ромка его и выгнал, — хладнокровно сообщила Марина.

Когда возникает притяжение? Почему становится просто необходимо выговорить своё? Откуда возникает жест, который ни к цвету волос, ни к разрезу глаз, ни к степени образованности или состоятельности отношения не имеет? Истинная симпатия возникает на уровне жеста, неуловимой интонации, возникает к образу, созданному нашим воображением, и лишь иногда — к самому человеку. Сначала ты влюбляешься в жену своего друга. Потом, ведомый тенью совести и придуманной кем-то нравственности, придаешь ей образ, даёшь имя дьявола. Так легче справиться. Но сколь бы ты не пытался прожить себя заново, объясняя неловкость и страх, чужой злой силой, у тебя ничего не получится. С женой твоего друга договориться не получится, необходимо изгнать дьявола. Попробую договориться с ним.

— О чем ты думаешь? — Марина стучала пальцами по тонкой ножке бокала.

— Так, ни о чём, бред значения, — проверено, за этой фразой всегда драконы и волосы дыбом.

За каждым твоим словом я знаю продолжение. И скучно, скучно… страшно скучно с тобой. Но за этой тоской маячит какая-то глубинная правда.  Вот о чём я думаю.

Довольно часто я излучаю свинцовый цинизм. Срезаю все углы, убираю любой туман, протягиваю руку вглубь и выхватываю сердцевину. И тогда во мне много боли, но боли как бы уже застывшей, какой-то прошлой, окаменелой. Вроде живых растений, которые за миллионы лет стали углем. Поэтому я считаю это ролью. Или панцирем. Но если накрываешься этим панцирем-ролью, ты становишься черепахой. И когда на тебя сверху падает перо, падает на панцирь, нелепо вздрагивать и вскрикивать от боли.

— Пойдём танцевать? — она метнулась к проходу и, подхваченная ритмом, поплыла на всех парусах.

Я заметил, что ремешок на её сандалии расстегнулся, подошёл к ней, опустился на колено и туго затянул застёжку.

— Спасибо, — она тепло обняла меня и увлекла в танец.

Вернулся Ромка, объявил громогласно: «Гальюн в вашем распоряжении, перфаворе».


На следующий день, совсем не выспавшись, пошли на пляж. Марина и Ромка,  получив большое удовольствие от вида волнорезов, отправились в город. А я снова закинул свои сети. И все думал-думал, сказать или не надо, как сказать, зачем говорить, а вдруг она всё врёт? Идиотка. С ума сойду. Назойливая, как чесночный запах в квартире  всюду она. Ненавижу. Ненавижу их всех. Скорее бы все это кончилось.

Вечером казалось, что на катамаране можно подойти ближе к пляжу, но утром при отливе стало очевидно наше заблуждение: волнорезы тянулись вдоль всего города и уходили далеко в море. К обеду всё же собрались выходить. До Кадиса десять миль, для нас, проходящих в сутки по сто двадцать  — сто пятьдесят миль, это не дистанция.


Всё произошло случайно, как и планировалось.

Ромка ещё пошутил перед выходом, когда не хотел крепить в положенное место береговой электрический кабель: «трудности появляются неожиданно, когда их не ждёшь». Немного насторожили взгляды шкиперов провожавшие нас из соседних яхт, но и этому не придали значения, что там десять миль, два часа ходу. Сначала думали ветер попутный, я даже спиннинг поставил, но после всех поворотов и выхода на курс, ветер переменился. Шли вдоль берега и буквально сразу стали гоняться за призами с пляжа. Поймали мячик, детский надувной круг, и только тогда услышали оповещение о штормовом предупреждении до восьми баллов. Поздно! Ветер уже тридцать узлов строго в нос. До Кадиса ещё пять-шесть миль, но не возвращаться же обратно, катамаран отличный, как-то несолидно. Ветер поднялся до тридцати пяти с порывами и раздул большую встречную волну. Автопилот начал чудить, не справляясь с волной и ветром. Скорость упала до одного — двух узлов. Ромке пришлось дать повышенные обороты движков и перейти на ручное управление. Он шутил и бодрился, но минут через пять стало ясно, что видимость отсутствует. Брызги попадали ему в глаза, а ветер оставлял в них чистую соль. Очки не помогали. Вода заливала, и только по ощущениям было понятно, что слишком долго летишь куда-то вниз. Не знаю, какой это был девятый или девяносто девятый вал, но катамаран вошёл в воду носом полностью вместе с рубкой и, наверное, мачтой, а когда выныривал, вода сочилась даже через верхний люк камбуза. Я увидел Ромку, каким-то чудом он успел зацепиться страховочным поясом к тросу вдоль борта.

Марина схватила маску для ныряния и, преодолев сопротивление ветра, выползла на палубу. Я не сразу понял, но когда она надела маску Ромке, стало понятно, что так он может видеть хотя бы приборы. Вид у него был тот ещё.

Мы перевили дух, но ненадолго. Нас заливало, во время скачек против волны потекли все иллюминаторы. Сверху — ещё ладно, а вот, когда потёк нижний аварийный люк, было уже не до смеха.

Боковая волна умудрилась расшатать аварийный люк в левом поплавке так, что оттуда хлестала вода. И люк сорвало.

—  Надо затянуть люк.

— Как? — Марина держалась, но  было видно, что ей по-настоящему страшно.

— Сядь и пригнись! – крикнул я.

Я огляделся, взгляд остановился на диване. Схватил плоскую поролоновую подушку, заткнул ей дырку, а сверху прижал фанерой от того же дивана, по форме в два раза больше, чем люк. Потом выломал косяк двери, поранив руку, и сделал упор в противоположный угол.


К Кадису подошли засветло, ветер даже в бухте был такой силы, что сдувал верхушки волн. В бухту заходили, сделав большой зигзаг,  огромная парусность катамарана не позволяла лавировать против ветра, его просто заваливало в сторону. Для входа в бухту, чтобы не выбросило на стенку, пришлось идти по встречной полосе, всё время ощущая возможность столкнуться нос к носу с выходящим из за мола судном.

Перед мариной долго готовились к швартовке, проверяя возможность катамарана противостоять дрейфу по ветру, запросили помощника для принятия концов на берегу. Вход в марину Кадис похож на иголочное ушко, примерно полторы-две ширины катамарана, хорошо, что место дали почти напротив. Первый раз вставали не как обычно кормой, а носом к причалу. Других вариантов не было: ветер тридцать пять узлов и волна. Вся марина вышла нас встречать, как потом оказалось, там пять лодок ждали погоду, чтобы пройти Гибралтар. Катамаран ловили и отталкивали от причала человек восемь, плюс работа движками, всё прошло на ура, закрепились по-штормовому, выпили и вздохнули спокойно. Ромка с Мариной пошли землю целовать, а я лёг спать.

Проснувшись, взял удочку и отправился на вечернюю рыбалку. Насадил на крючок наживку и забросил в воду. Не прошло и минуты, как поплавок клюнул и требовательно запрыгал на воде. Я подсёк рыбу и вытащил кого-то небольшого, возмущенно бьющего хвостом. Плавники его были фиолетового окраса, а изнутри — синевато-зелёные, тело изрядно длинное, покрытое чешуёй, а на голове ирокезом торчали шипы.

— Похожа на скорпену или триглу, — Ромка пристально осмотрел добычу, — а по-русски — морской петух. Говорят, суп из него отменный. Мариша, свари-ка нам супца из морского петуха, перфаворе.

— Не марлин, конечно.

— Ничего, в следующем году в Тунис пойдём. Очень хочу посмотреть, куда это ушёл в последний поход Российский Императорский Черноморский флот после революции.

— Ром, нам надо поговорить.

— Перфаворе, — он нагнул голову в другую сторону и очень тихо сказал, —  насчёт Мариши не беспокойся, с ней всё будет хорошо, я всё устрою, это не твоё дело, брат.

— Нет, Роман Степанович, давай попробуем договориться. Мне кажется, теперь это моё дело.

— Слышишь, я сам всё решу. Роман Степанович обо всём позаботится, — он начинал говорить о себе в третьем лице, когда нервничал, — я просто её не полюбил, не смог, понимаешь?

— Любовь ищет другую любовь, где хочет. Чего уж тут непонятного.


Говорят, есть такое несбыточное состояние — остановиться и подумать, необязательно при сходе с эскалатора, как делают некоторые, необязательно на выходе из лифта, как делает моя собака, а в море. Бросить надоевший офис, уехать к морю и не тосковать, а подумать. В учебнике по мореходству сказано: «все суда и объекты, находящиеся со стороны наветренного борта, являются наветренными, а со стороны подветренного — подветренными», но на самом деле так — ветер несёт и бьёт об углы, и все мысли только о том, как увернуться, а когда приложит затылком — озарение.




[1]AIS — (Автоматическая Идентификационная Система) позволяет в режиме реального времени отображать информацию о движении судов и их расстановке в портах.

[2] Международный канал для связи в случае бедствия.