Дмитрий Макаров 

 

Волшебный портал

 

В дневниках у меня есть недописанное стихотворение. Даже не стихотворение, а так, две строчки:

 

Невский заканчивался у вокзала.

Там же Тверская брала начало.

 

Когда у меня нет идей, я перелистываю все свои тетрадки и книжечки, и регулярно натыкаюсь на эту запись. Вроде бы чушь: Невский-то продолжается до самой Лавры, да и в Москве от Ленинградского вокзала до Тверской — ехать и ехать. А всё же в этом двустишии сокрыто что-то важное и дорогое для меня. Два одинаковых вокзала — Московский и Ленинградский — входишь в эти резные деревянные двери в одном мире, а выходишь через такие же — в другом. Волшебство! Москва для петербуржца — это зачастую первейший опыт столкновения с другим великим городом, с другим миром, куда манит и тянет одних, но от которого у других — едва ли не приступ аллергии.

 

По паспорту я — петербуржец, родившийся в Ленинграде. С детства привык к смеси лёгкого пренебрежения и зависти по отношению к Москве. У москвичей — деньги, стройки, движуха, а у питерцев — красота, интеллигенция, сдержанность.

 

Честно говоря, мой первый приезд в Москву в 2001 году был похож именно на приступ аллергии. У меня тогда наметился роман на два города. Что ж, пока мы встречались в Питере, всё было прекрасно. Но мне захотелось посмотреть, что там в этой Москве эдакого. Как там люди живут. В общем, я взял у мамы две тысячи рублей, купил билет на поезд с издевательским названием «Юность» (девять часов сидя, упираясь коленками в соседнее кресло, слушая музыку на выбор машиниста) и отправился. Стоял морозный февраль, минус двадцать. У меня не было в Москве друзей, я не знал, куда пойти и чем заняться, деньги таяли, а мой роман… Ну, мне сразу объяснили, что в этом городе все работают. Из крохотной «бабушкиной» квартиры в двадцати минутах на маршрутке от метро Царицыно я добирался до центра, в котором мёрз, блуждал и не замечал ничего, что бы могло меня восхитить. В конечном итоге я нашёл себе локацию — садился каждый день в Макдональдсе на Смоленке у окна, ел комплексный обед и читал Хемингуэя. Вечером возвращался в дальнюю даль, где меня особенно и не ждали. В тот раз я понял только, что Москва — очень большой город, в котором все вечно заняты и никому ни до кого нет дела. Помню, как, вернувшись в Питер, пройдя через свой волшебный портал, я очутился на Невском и выдохнул: не поеду больше в этот ужасный город, буду жить в своём, в прекрасном.

 

Однако уже весной я подружился с несколькими москвичами, которые постоянно приезжали в Питер по делам, писали стихи и, что удивительно, с одинаковым восторгом говорили об обеих столицах. Один из них — ныне покойный мой друг Андрей Новиков — пригласил меня в Москву на поэтический фестиваль. А двое других — гей-пара Женя и Коля — позвали остановиться у себя на Академической. И снова я прошёл через эти двери, снова сел в поезд и очутился в Москве. Был июнь, ещё цвели каштаны, Москва была похожа на огромный курортный город, раскинувшийся по берегам несуществующего моря. Вокруг царили лень и нега, на террасах ресторанов сидели хорошо одетые люди, от магазина к магазину фланировали модные барышни. Меня буквально за руку провели по городу. Помню, мы вышли из метро Охотный ряд — там, где Тверская действительно брала начало, и я, оглянувшись, сказал себе: «Какой город! Настоящая столица!» В общем, влюбился в Москву. И в москвичей, конечно. Потому что город, как мне стало ясно, это не только камни, это, в первую очередь, люди.

 

И я стал ездить. Ночной «Юностью» или в самом дешёвом плацкартном вагоне. Ещё не понимая, что я — Одиссей, инстинктивно почувствовал, что эта «телепортация» магическим образом наполняет меня силами, даёт импульс жить дальше. Прежде, чем переехать в Москву окончательно, я проделал этот путь 30 или 40 раз.

 

И одинаково полюбил два момента.

 

Первый — это выход на площади Трёх вокзалов, где сразу представлена как бы вся Москва — здесь модерн Шехтеля (Ярославский вокзал), классицизм Тона (Ленинградский), эклектика Щусева (Казанский вокзал), сталинский ампир высотки гостиницы «Ленинградская», строившиеся тогда уродцы лужсковской эпохи, здесь сутолока приезжих, бомжи у метро, вечная пробка, большая торговля в универмаге «Московский». Вся Москва за один поворот головы.

 


 

Рисунок — Рустам Богданов



Но не меньше мне важен был и момент возвращения. В нем был — весь Петербург. В те бедные времена я возвращался в город около пяти утра. На такси денег не было, а метро ещё не работало. И тогда я совершал свой променад — по утреннему Невскому от вокзала до Гостиного двора. Там раньше всего открывалось метро. Этот маршрут был (и, конечно, остаётся) прекрасен во всякое время года. Но особенно — в пору белых ночей. Не очень холодно, но как всегда свежо, уже совсем светло, и вот ты идёшь по идеально прямой улице, встречаешь знакомых (это был чаще всего понедельник, студенчество возвращалось из клубов), удивляешься малому числу машин, а глаз радуется — ощущение как… Как на Пьяцца Сан-Марко в Венеции: будто ты не на улице, а в огромном зале, в гостиной. И сейчас принесут кофе.   


Теперь, конечно, пятница — «Сапсан», такси и скорее к маме. А в понедельник — такси, «Сапсан», метро, офис. Невский терпеливо ждёт субботы или даже воскресенья.   Я объездил много стран, открыл и полюбил другие города. Москва стала домом, а Петербург — малой родиной. Оба города перестали быть крайними точками в моей вселенной, а роль волшебного портала выполняют не вокзалы, а аэропорты. И всё же… Порой, приезжая в Питер, я медлю перед тем, как сесть в машину. Оглядываюсь на здание вокзала, смотрю на его двери, башню с часами… И думаю: «А что если… Что если не случилось бы тогда этого волшебства? Что если…»   Но что теперь об этом думать?