Валерий Былинский 

 

Минуты молчания* 

о Марате Басырове 

 

 

«Сказать человеку: «Я тебя люблю» — то же самое, что сказать ему: «Ты будешь жить вечно, ты никогда не умрёшь», — писал когда-то Габриель Марсель.


Марат Басыров был…


Не думал, что когда-нибудь напишу о нём: «был». 

Это ведь всё равно, что о человечестве сказать: «было».

Страшно и странно.


Не потому, что сравниваю Марата Басырова со всеми шестью миллиардами — нет, каждый из нас планета с душной или сияющей атмосферой, крошечные обитаемые острова и островки, живые, прозрачные, чистые, грязные, пьяные, тихие, плывём куда-то светящимся планктоном в тёмном космическом океане.

 

Просто, когда я его встретил и прочитал его рассказы и книги, когда говорил и спорил с ним о других, ещё не написанных, я ощутил, что в нём живёт дух. 

Это невыразимо, но как-то ужасно зримо, что дух вот он, витает, дышит рядом с тобой.

Тот самый, который нужно поймать, если хочешь писать по-настоящему, как ловил когда-то хэмингуэевский Старик свою Большую рыбу.


Марат выходил в океан мира далеко от берега и забрасывал лесу. Один. Делал это стойко и мужественно, страстно и честно, как и подобает настоящему воину слов. 


Он не любил позёров и подхалимов, говорил о людях то, что думал, и лишь иногда, чтобы не обидеть кого-то, мог промолчать. В чём-то он был неискренен. Но в главном — не врал никогда. В литературе особенно.


Как ему это удавалось? Часами, днями, месяцами выслеживать Большую рыбу, питаясь лишь кусочками пойманных маленьких рыбок, сражаясь с акулами, с отчаянием одиночества, с вечным безденежьем и с тем, что, возможно, когда он загарпунит свою рыбу — никто её там, на берегу, не заметит. 


Жена мне однажды рассказала, что в десять лет выучила молитву Богоматери по книжке «Старик и море», не имея до этого никого понятия ни о молитве, ни о Хемингуэе. Я не помню, что там была молитва. Но наверное, любая стоящая проза, как и любая настоящая жизнь — молитва.


Ладно. Хэм вдруг тут возник, затесался…


Почему? Ведь я не о нём.


Может, вот почему. Марат никогда не был за границей, вообще никогда. Но он писал так, будто весь мир, весь наш громадный земной шар виден ему сразу, со всех сторон. Даже из космоса. Хемингуэй путешествовал, годами жил в разных странах — от этого, может, и заряжался энергией для писательства. А Марат говорил, что мечтает после пятидесяти уехать, увидеть, наконец, другие страны. Как-то он признался мне, что заплакал бы, если бы увидел воочию творение Гауди — Храм Святого Семейства, в котором гениальный архитектор пытался выразить историю всего человечества.


Он и был такой — пытался отразить душу всего мира, сразу, в каждом рассказе, в каждой главе, может быть, в каждой строчке. Великий космополит, почти никогда не выезжавший за пределы Петербурга, но знавший и чувствовавший наш жуткий и прекрасный мир неизмеримо сильнее и тоньше, чем миллионы щёлкающих камерами туристов.


Книги Марата, когда их читаешь, поджигают тебя. И ты медленно — а потом всё быстрее и быстрее, глава за главой, строчка за строчкой — горишь яростным, тихим, страстным, волшебным, печальным огнем.


Когда я дочитал "Печатную машину", мир расширился за пределы сознания, прямо как съел что-то, будто шаманский гриб. Да что, значит, съел? Нас едят, по-моему, и пьют, и наше рождение, и детство, и молодость, и зрелость, и смерть, и сразу как-то всё это одновременно видишь и чувствуешь. Хрустальная глубина, и вдребезги. Как раньше, в минуты или часы невероятного прозрения. Книга эта разламывает грудную клетку, пытается потрогать твоё сердце, как в фильме Луцика и Саморядова, когда на перроне забирали твои глаза, и ты потом их ищешь. А тут ничего не забирает, только трогает. С нежной печалью. Несмотря на некоторое присутствие, как писали критики, "абсентной лексики" — да-да, от слова абсент. Читал и пил. И пью до сих пор, перечитывая, ощущая то, что Ницше называл болью медленной стрелы красоты.


Затем «Жэ-Зэ-эЛ». Когда Марат дописал этот роман, он позвонил мне в десять утра и почти шепчуще крикнул с каким-то детским восторгом и отзвуком взрослой муки: «Я дописал! Слышишь? Дописал!». А я почему-то в это утро был в церкви на Конюшенной, где отпевали Пушкина (почему я там был, почему? Не помню совсем….) и стоял в пустом мраморном зале на том самом месте, где когда-то стоял гроб с поэтом, и думал… да Бог знает, о чем я тогда думал. Ответил ему в трубку: «Классно, Марат. Супер! Давай, высылай на почту, почитаю».


Он прислал. Хотя позже переделывал текст много раз в течение почти полугода. Потом вышла книга. 


«Жэ-Зэ-эЛ». Жизнь замечательных людей. 


Эта книга — мост. Хрустальный, прозрачный, перекинутый над пропастью мост к будущим горам, вершинам, на которые ещё не взошёл. Но собирался. Он сам знал это и говорил. Книга о других замечательных людях — не о тех, что в классической серии. Человеческое, очень человеческое, как сказал бы анти Ницше. О том, что каждый достоин любви, сочувствия, понимания, веры, несмотря ни на что. И у каждого есть, хотя бы в зародыше, право быть ангелом. 


«Жэ-Зэ-эЛ» — осуществление сна, в котором вдруг понимаешь, что умеешь летать:

«И вдруг я понял, кто мы есть на самом деле. 

Я достал мобильник и поднес к уху.

— Алло, — отозвался Сергеев сквозь гул набирающей ход электрички.

— Знаешь, кто ты? — сказал я.

— Кто?

— Ты ангел.

— Ангел?

— Да. Ангел без крыльев.

— Что?

— Но у тебя еще есть шанс.

— Ладно, я тебя не понимаю. Плохая связь. Позвони мне потом.

Я отключился и убрал телефон.

На душе было неспокойно.

У меня ведь тоже он был.

Этот шанс вырастить крылья».


Потом, точнее… нет, ещё до написания «Жэ-Зэ-эЛ», он говорил о третьей будущей книге, которую перед смертью начал писать. Сюжет там такой, что здесь, без Марата, обычными словами пересказать невозможно. И рассказы — десятки его хлёстких, жёстких и нежных рассказов, полных любви, а значит — и вечности. Всё это путь к новой книге, которую он не успел дописать. Тогда, той зимой, в парке возле его дома, мы пили на заснеженной скамейке водку, и ты мне рассказывал о своём замысле. Глаза твои светились тихим горячим огнем. Глядя на тебя, мне хотелось плакать, как заплакал бы ты, если бы увидел Храм Святого Семейства.


Та книга так и не была написана. Но ты знаешь, конечно, что Бог читает все книги, и ненаписанные тоже.


И сейчас, может быть, ты тоже читаешь меня.





*«Минуты молчания» – название одной из глав романа Марата Басырова «Печатная машина».



…..