Валерий Былинский 

 

Девушка и бомж   

 

 

Однажды вечером — как раз ударили сильные морозы — я шёл с режиссёром одной телекомпании по центру Москвы. Возвращались мы с мини-банкета, где выпивали с коллегами. Поскрипывал снег, мороз был серьёзный, я был без перчаток, но руки не мёрзли — они вообще у меня редко мёрзнут, потому, вероятно, что я родом с юга. Я шёл и думал, что вот опять год прошёл, и дальше что? Два раза звонила Вика, и оба раза я говорил ей что-то наполовину искреннее и смешное, и она мне тоже что-то весело отвечала . В её компании сегодня тоже отмечали приближающийся Новый Год. Случайно я бросил взгляд вверх и увидел звёзды. Их было мало. Может быть, дюжина. Маленькие, они тускло светились в темноте, всем своим потерянным видом передавая ощущение невыносимо огромной бездны, разделяющей нас. Интересно, подумал я, где-то ещё, кроме нашей планеты, существуют времена года? Мой спутник — его звали Иван, субтильного вида парень лет двадцати семи, был задумчив и всё время как бы слегка улыбался. Это было особенностью его личности: детская, даже глуповатая улыбка, и ещё отсутствие всякого желания спорить, доказывать свою правоту. Работая вместе, мы интуитивно пробовали  подружиться, но я так и не смог привыкнуть к его мягкому, одинаково бесстрастному ко всему отношению. Да и всё-таки, мы были из разных поколений. Ссутулившись в своём тонком пальто, Иван шёл, опустив голову, и казалось, ничего не видел вокруг.


Мы проходили мимо сверкающего огнями ресторана «Прага», на пороге которого  швейцар в шинели с золотыми позументами встречал подъезжающие машины. Сбоку от ресторана, в темноте, на мраморных ступенях какого-то запертого бутика — невидимый тем, кто подъезжал к ресторанному входу — сидел человек.


Внезапно Иван остановился и стал смотреть в его сторону. Я пошёл дальше, ожидая, что он догонит меня.

— Подожди! — крикнул он мне.

Я вернулся.

— Он же замёрзнет, — сказал Иван. — Наверное, сейчас минус двадцать?

Мы подошли к человеку. Это был мужчина лет сорока, в изношенном пальто, в спортивной шапке и с рваным серым шарфом, обмотанным вокруг шеи.

 — Эй, вы давно тут сидите? — наклонился к нему Иван.


Мужчина не отвечал, только покачивался взад-вперёд. При этом он вроде бы смотрел на нас — и в то же время как бы сквозь нас, куда-то вперёд, намного дальше. Сузив глаза, он сцепил на животе руки. Они были как у меня, без перчаток, с тёмными, почти чёрными пальцами. 


 — Замёрзнет, — Иван повернулся ко мне, — Надо вызвать «Скорую».


Я кивнул. Потом показал на ходящего неподалёку охранника ресторанной автостоянки:

— Может, ему скажем?

— Ага.


 Мы подошли к охраннику.


— Вызовите, пожалуйста, «Скорую».

— Для кого?


Иван показал на сидящего на ступенях человека.


— А…этот, да он  уже часа два здесь сидит.


Охранник отправился к выезжающей из стоянки машине. Иван покачал головой, вытащил свой мобильный, стал набирать номер. Стал говорить, что на улице возле ресторана «Прага» замерзает человек, а я смотрел на покачивающуюся, словно китайский болванчик, фигуру бомжа.


Фигура бездомного замерла. Я взглянул на часы: одиннадцать вечера. Человек не двигался, но было видно, как шевелятся, живут его глаза. Почти не моргая, мужчина задумчиво смотрел прямо в нас. От него не несло ни алкоголем, ни вонью немытого тела или грязной одежды. Но наверное, это из-за мороза.

— Вы откуда? — зачем-то спросил я.


Его рот что-то медленно ответил. Невнятно, скорее всего, не на русском. Он напоминал пожилого гастарбайтера:  таджика или узбека.


Прошло около получаса. «Скорая», вероятно, застряла в потоках Садового кольца. Иван несколько раз перезванивал, ему отвечали, что да, едут.


Мороз крепчал. Сидящий на мраморной ступеньке человек походил на памятник — настолько он был неподвижен. Иногда, не шевелясь, он говорил что-то на невнятном языке и смотрел сквозь нас. Его чёрные руки стали ещё больше. Иван стянул с него его рваный шарф и замотал им его почерневшие пальцы.

— Подложить бы под него что-нибудь, — сказал Иван, — он же на ледяном камне сидит.

— Ага...


Охранник ходил туда-сюда, как маятник, у въезда на стоянку. Услышав мой вопрос, он посмотрел на  меня с хмурым недоумением, пожал плечами и пошёл к выезжающей машине.


Я вернулся.


По Арбату мимо нас шёл странной, пружинящей, подпрыгивающей походкой человек. Он свернул и направился прямо к нам. Это был парень лет двадцати пяти, с улыбкой во весь рот, в серебристой куртке и в меховой бейсболке.

— Мужики! — сказал он, неестественно улыбаясь.


Мы молчали.


— Мужики! — бодрым голосом, переминаясь на месте, повторил парень, — не подкинете рублей десять-двадцать, немного совсем не хватает.


  — Найди лучше нам кусок картона, — сказал Иван со своей полуулыбкой.

  — Чего? — улыбка парня стала недоуменной.

  — Человек тут замерзает, видишь? Подложить под него нужно.


Парень в бейсболке увидел бомжа и глаза его округлились:

— Чего? Ну вы...вы вообще… в реале…зачем вам это?


Иван молчал, улыбаясь. Я тоже, но без улыбки. 


— Вы приколисты, что ли? Ну вообще… — парень с выпученными глазами покачал головой и, пятясь, исчез в темноте.

— Обдолбаный, что ли, — сказал я, — Ну и мороз, я протрезвел уже. Ты как?


Иван пожал плечами. Мои ноги сильно замёрзли. Интересно, сколько сейчас градусов? Минус двадцать, двадцать пять?


— Слушай, — сказал я, двигая плечами, — скажем охране, чтобы показали, где он сидит, и пойдём, а?


Иван пожал плечами, улыбаясь.


Пискнула эсэмэска. Я вытащил телефон. Вика: «Ты уже дома? А у нас ещё долго. Целую, мой самый самейший».


Парень в бейсболке резко вынырнул из темноты. В руках он держал кусок картона от ящика для бананов.

— Нет, вы точно приколисты, — восторженно заявил он. — Это позитив, я с вами!

        

С сияющим лицом парень вручил мне картонку. Мне не хотелось прикасаться к бомжу, но на таком холоде, пожалуй, это не страшно.  В самом деле: он оказался твёрдый, холодный, без запаха. Я и Иван наклонили человека, словно неподвижную статую, и подложили под его зад картонку. Он снова пробормотал что-то на своём языке.


Приехала «Скорая».


Из машины вышли мужчина лет сорока и молодая девушка. Девушка, видимо, была главная — высокая, в куртке с капюшоном поверх белого халата, в сапогах на каблуках. Коротко взглянув на застывшего на ступенях человека, она обернулась к нам:

— Это из-за него мы, что ли, ехали? У меня столько вызовов. Нет, мы его тащить не будем.


У неё было красивое, утончённое и презрительное лицо. Она была, как и я, без перчаток, с белыми накладными ногтями на тонких пальцах.

— Вы не давали клятву Гиппократа? — сказал вдруг я.

         

Девушка окинула меня быстрым тёмным взглядом, прищурилась и отвернулась:

— Так, сами вызывали — сами и тащите.


Я вдруг представил её занимающуюся сексом. Длинная, влажная, гибкая. Рвётся, душит, сопит. Интересно, как она кричит, когда кончает, звереет? Мне показалось, что я в точности сейчас вижу, как она это делает.

— Давайте, мужики, дотащим его к машине, — кисло сказал мужчина-санитар.


Он и Иван легко подхватили бомжа и повели — я шёл сзади и как бы помогал, но больше для вида. Бродягу втиснули в салон «скорой».

— Всё равно его из больницы завтра на улицу вытурят, — вяло покривился санитар… а может, и сегодня, — добавил он, влезая на водительское сиденье.

— А зачем вы приезжали? — спросил я. 


Он окинул меня удивлённым насмешливым взглядам и промолчал.


Машина уехала.


Мы с Иваном пошли дальше по зимней морозной  улице. Я думал о том, что, вероятно, прошёл бы мимо этого человека, если бы был один.


Внезапно прямо перед нами из темноты резко вынырнул парень в серебристой куртке и в меховой футболке. Теперь он, кажется, действительно сильно поддал или ширнулся.

— Мужики! — подпрыгивая, с ненормальным восторгом выкрикнул парень, — а вдруг это Христос был, а?

— Кто?

— Ну, тот которому мы картонку подкладывали. Помните, у Достоевского «Легенда о Великом инквизиторе»? А мы с вами, инквизиторы, ха-ха, мелкие. Как думаете, зачтётся мне эта картонка, а?  Зачтётся?


Руки, которыми я прикасался к бездомному, в пути я не засовывал в карманы и не касался ими головы. Дома, не раздеваясь, сразу включил горячую воду, тщательно намылил руки мылом и стал их мыть.


 После этого достал телефон и прочитал викино сообщение: «Завтра в шесть в нашем кафе, да?


Да, почему бы и нет. 


И так далее, и так далее…


Я разделся и влез под душ.


Ночью, перед тем как заснуть, я вдруг представил человека, которого мы отправили на «скорой» в больницу, сидящим в моей спальне. Я его не видел, потому что лежал, завернувшись в одеяло, на кровати и смотрел в другую сторону. Страшно не было — только странно. Я воочию представил, как он сидит сейчас за моей спиной у шкафа на стуле, сложив на животе свои чёрные руки, и смотрит в окно. Покачивается взад-вперёд и что-то тихо, неразборчиво говорит. Будто нарисованный на холсте темными вязкими мазками масляной краски. Мне послышалось, что он молится — на каком-то своём азиатском языке.


* * *

Время спустя. Вечер.


Наконец, мы встретились с Викой в том самом «нашем» кафе, что на Пятницкой. Огни, потеплело, предпраздничная суета. По тротуарам идут с покупками люди, летит пухлый радостный снег, как из фильмов советского прошлого. Вика ест. Я внимательно, даже чуть заворожено, наблюдаю, как она вкладывает вилкой себе в рот листья салата, как расчленяет ножом лазанью, как прожёвывает и глотает куски политого соусом мягкого коржа со слоями мяса. Вика ест предельно аккуратно. Но, глядя на неё, я почему-то вижу совсем не её, а какую-то незнакомую жующую женщину.

— У меня сегодня родители, — говорит Вика, поднося ко рту кусочек еды и посмотрев на меня одним глазом

— А, да.

— Приехали на выходные. Ну, я тебе говорила.

— Да, помню.

— Так что давай сегодня к тебе.


Ко мне?  Точно, сегодня суббота, наш с ней день. В этот день у нас по расписанию совместное времяпрепровождение и общая сексуальная ночь.


— Ко мне? Хорошо, — сказал я. — Но как же твои родители?

— Что родители? — удивилась она.

— Ну… они же приехали тебя повидать.

— А! — Вика рассмеялась, — я же взрослая девочка. Могу я поехать к своему мужчине?

— Конечно, — улыбчиво кивнул я.

— Вика.

— Да?

— Знаешь, я тут вспомнил один случай, — сказал я.

— Ага, ну.

— Вчера я шёл по Арбату. И увидел замерзающего человека.

— Человека?

— Ну да, человека. Это был бездомный. Бомж.

— Угу, — она отправила в рот кусочек еды.

— Я решил вызвать для него «Скорую».


Она ела.


— Ты меня слушаешь? — спросил я

— Да, конечно, — Вика несколько удивлённо и в тоже время иронично посмотрела на меня. — Так что ты говоришь?

— Я говорю, я решил вызвать для этого человека «Скорую помощь».

— А, ну да. И что?… — Вика отпила из бокала красное вино.

—  Потому что вчера был мороз, помнишь? Градусов  двадцать, или больше. Он мог замёрзнуть.

— Конечно… — кивнула она.


Я молчал, и она ела. Потом, видимо, почувствовав моё недовольство, Вика положила нож и вилку, и посмотрела на меня. Я улыбнулся.


— Но я не вызвал, — сказал я.

Вика расслаблено и с какой-то полуулыбкой смотрела на меня.

— Что? То есть как, почему?

— Да не знаю… Просто не вызвал и всё. Решил, что это не моё дело. Да и холодно всё-таки было.  Я пошёл дальше, сел в метро и уехал.


Глядя на меня, она слегка кивнула, затем, взяв нож и вилку, ловко смела все с тарелки, вытерлась салфеткой, и снова посмотрела на меня.


— Ну что, десерт? — сказала Вика, — Мне каппучино и нью-йоркский чизкейк. А ты что?

— Я просто каппучино.

— Слушай, — сказал я, когда она почти покончила с чизкейком, — а тебя не удивляет, что я бросил замерзающего человека?

 — Что? А, ты об этом. Слушай, ты какой-то сегодня не такой как всегда. У тебя что-то случилось?

— Нет, все нормально.

— Тогда почему задаёшь такие вопросы?

— Какие вопросы?

— Ты издеваешься? Почему я должна обсуждать, почему ты не вызвал «Скорую» какому-то замерзающему бомжу!

— Но ведь он наверняка замёрз. Выходит, я убил его.


Вика явно разозлилась. Её щеки раскраснелись, глаза засверкали. В такие мгновения она становилась особенно привлекательной — мне нравилось заниматься с ней сексом, когда она такая.


— Блин, ну какой же ты становишься иногда нудный, — Вика сжала руки в острые кулачки. — Ну кого ты можешь убить! К тому же… — она как-то хитро, исподлобья, взглянула на меня.

— Что?

— К тому же, может быть, ты все это придумал.


Я выдержал её насмешливый взгляд.


— Да, — я кивнул, — придумал.

— Ну вот, видишь, — Вика улыбнулась и протянула руки, — иди же ко мне. Как я хочу тебя, милый мой. Вот такой, когда ты весь правильный, пафосный, ты мне особенно нравишься…


В машине, едва закрыв за собой дверь, я задрал  её тонкую шерстяную юбку, рванул вниз колготки и погрузился в прохладную, пульсирующую плоть. В какие-то доли секунды мне показалось, что я, словно раб, закован в змеевидные колодки её ног. Уперев подошвы сапожек в боковое стекло, Вика громко, утробно закричала, несколько раз конвульсивно дёрнулась и затихла. Её ноги  медленно сползли с меня, словно две мёртвые змеи.


— Какое счастье, — говорила она, запрокинув голову, — какое счастье, что тебя вот так могут дёрнуть в машине, как в фильме. Слушай, милый, ты мой милый, мой самый самейший, напиши для меня кино, которому дадут «Оскар», и тогда мы купим с тобой остров и будем на нём жить. Как Марлон Брандо — это же он купил себе остров в Полинезии, да? Мы будем на острове только вдвоём, и клянусь, я не буду тебе изменять. Напишешь? Прославься, я умоляю тебя! Ты трахаешься лучше всех, кто у меня был, и я не могу тебя потерять…


На обратном пути тихо шуршали колеса и мелодично вращались счищающие с лобового стекла снег «дворники». Играло радио. Я подумал, что и чёрт с тем, как этот год закончился. Будущее мягко укутывало снегом мою, и её, и его, и всех пустоту, разноцветные блёстки наступающего Нового Года сыпались со звёзд, летели на Землю и прилипали к лицу. Я был внутри тёплого моря, выныривать не хотелось. Зачем — если ты научился дышать под водой? С берега, сквозь нежную пелену океана доносились какие-то странные глухие удары — словно кто-то стоял и нудно стучал деревянным молоточком в дверь или в стену. Чтобы заглушить эти звуки, я сделал погромче музыку в радио — и мы двинулись дальше.