Анна Север

 

Красивая жизнь Виолетты

рассказ

 

 

Первый раз она мне явилась будним осенним днём году, кажется, в девяносто первом. Прошла мне навстречу по Невскому проспекту незнакомка. Люди перед ней расступались, а вслед ей оглядывались, словно увидели диво. 


Она шла как дива. Нечто тёмного чернильного шёлка шуршало и шептало вокруг  неё, и словно бы траурные перья качались или боа змеилось вокруг её шеи — белой-белой, а в высокой причёске был гребень, а на белом лице с веснушками цвели тёмные гордые брови, и веяло от неё чужими страстями, непоправимыми ошибками и ещё густыми тяжёлыми духами. Такие носят в оперу.


Я тоже оглянулась. Она шла к Аничкову мосту, словно возглавляла невидимое шествие.


Зимним январским вечером несколько месяцев спустя я опаздывала в оперу, влетела на галёрку, когда уже гасили свет, и тут было мне второе явление. Она сидела ярусом ниже — рдяная, в пунцовом платье, напудренная, со строгим лицом. Кусала нервно алый рот. Свет погас, раздались первые такты увертюры, и я закрыла глаза.


В антракте я увидела её поближе. Она была совсем юная, полноватая крепкая девица, щёки совсем ещё детские. И взрослая богатая грудь, стиснутая ярким шёлком.


На день святого Валентина у приятеля, что снимал огромную комнату в коммунальной квартире на Миллионной (окна выходили в узкий высокий двор-колодец, но летом мы выбирались на крышу и устраивали там пикники с видом на Неву и Петропавловский собор) была вечеринка, из тех, куда приходят без приглашения. Кто-то из парней привел её. Прихотливая сложносочиненная причёска, блестящее платье в пол, плавные движения. Нос курносый и милый. Мы там все были в джинсах и свитерах-ботинках. А она появилась так, будто её объявил пожилой конферансье, и сейчас она запоёт, величаво кивнув аккомпаниатору.


Звали её Виолетта.


Нет, не так.


При рождении ей дали имя Оксана, и она мирно и спокойно жила с ним семнадцать лет, в небольшом рабочем посёлке в Пермской области, в сорока километрах от Кудымкара, жила и жила, пока с ней не случилось то, что случилось.


Случилось вот что. Поехала она к родственникам в Новосибирск, где никогда не была (да она вообще нигде не была, кроме Кудымкара), и родственники повели её в театр. На оперу. Вот там вот с ней это случилось.


Она, слушавшая до этого с подружками группу «Ласковый май» и певца Игоря Николаева, испытала удар  прямо в солнечное сплетение. Более опытные люди назвали бы это культурным шоком, а она назвала ударом.


— Вот клянусь, — говорила мне она,  волнуясь и снова переживая тот момент, — словно меня ударили в грудь. Мне стало нечем дышать, и я заплакала. Вот как начали играть, а потом и петь — я заплакала. Так и ревела до самого конца. Как дура.


Она улыбнулась смущённо, а в глазах опять стояли слёзы.


Новосибирские родственники были поражены её реакцией, и купили ей ещё один билет. На балет. И всё повторилось. Она не могла представить, что люди могут вот так вот легко взлетать, как птицы, и что скрипки могут вот так вот мучительно и прекрасно играть в унисон, и что можно забыть про себя и своё крупное тело, и про «Ласковый май», и про неласковую свою жизнь в посёлке, где полгода ходишь в сапогах, а полгода в валенках,  жизнь без отца, с усталой матерью, скучной школой, дурацкими одноклассниками и простецким именем Оксана. У них в классе три Оксаны было — как можно так жить!


Она вернулась в свой посёлок, но теперь знала, что скоро уедет отсюда. Уедет в мир, где женщины поют  ангельскими голосами о любви, и от любви умирают, где поднимается и опускается тяжёлый занавес, где всё иначе, всё красиво. Там, где она росла и подрастала до семнадцати годов, ей вмиг всё обрыдло. Всё потеряло ценность. А её сонная бесцельная детская жизнь обрела, наконец, вектор и направление, у неё появилась не мечта — цель — уехать к красоте.


Она быстро поняла, что ехать надо в Санкт-Петербург. Тогда он ещё назывался Ленинград, но она сразу отбросила это имя и звала его по-старинному — Санкт-Петербург, самый красивый город в мире, где ограды, и «Невы державное теченье», и Эрмитаж, и Пётр Первый, и где когда-то был царь, и где есть балет и опера.


Она очень хорошо училась в своей поселковой школе, кстати. Никаких троек — только четвёрки и пятерки. А после того, как с ней «это случилось», стала круглой отличницей. Матери она сразу сказала, что не останется она тут, а уедет  поступать в Университет. В Санкт-Петербург. С её отличным аттестатом она легко поступит на исторический факультет. Так она говорила матери, и мать быстро смирилась: что ж, решила — уезжай. И она честно занималась, и готовилась, и пожилая учительница, которая однажды в юности была в Ленинграде, рассказывала ей про белые ночи, про разводящиеся мосты и про вкусные пирожки с мясом на Московском вокзале.


У неё сладко замирало сердце от скорого счастья, и скоро  пролетел  последний учебный год, и она получила свою золотую медаль, и уехала навстречу красоте с новым коричневым чемоданом и новым именем — Виолетта. Уже в поезде она назвалась попутчикам Виолеттой, и показалась себе выше, тоньше, интересней, словно облачилась в удивительное платье.



Фотография М. Павловского


Никуда она, конечно, не поступила. Срезалась на первом же экзамене, на сочинении. В ленинградском университете золотая медаль, которая должна была открыть ей дверь в желанный мир, превратилась в черепок.


Никуда она, конечно, не уехала. Как можно уехать, ты что! Она уже была здесь, она трогала руками гранит на Университетской набережной белой ночью, она ходила в райский Летний сад, она слышала, как стреляет в полдень пушка, она видела, в конце концов, иностранцев, она даже съела пирожок с мясом на Московском вокзале, а кто, вкусивший его хоть раз, забудет его вкус!


Она осталась. Там, возле университета было две девочки, почти землячки — из Перми. Они тоже приехали поступать, тоже провалились. И тоже не собирались возвращаться «туда». Дальняя родственница одной работала на хлебозаводе где-то на улице Большая Зеленина, на Петроградской стороне, среди огромных и страшных домов, вдалеке от туристических расчищенных троп и от метро. При хлебозаводе было две малюсеньких ведомственные квартирки. В комнату одну из этих квартирок и поселили  трёх провалившихся девочек, трёх несостоявшихся студенток, трёх круглых отличниц из пермского края. По блату и знакомству. Было даже удобно — на этом хлебозаводе они работали в три смены (платили им на всех одну ставку и то полулегально, что-то там мухлевали в бухгалтерии тётки, тоже когда-то приехавшие ловить судьбу за хвост). Жили тут же — все втроём, и даже в самые скупые дни у них был хлеб, который они ели честно и жадно.


Оксана-Виолетта, как смогла — отправилась в Мариинский театр. Мариинский театр стал ей домом. Местом, где живёт душа и поёт сердце. Совершенно выбившаяся из сил после выматывающей смены на своём хлебозаводе,  она надевала сшитое собственноручно платье (на руках шила, никакой швейной машинки у неё не было, колола пальцы иголкой, сидя на широком подоконнике, а шёлк, зараза, расползается: ох как я намучилась!), щедро пудрилась, подробно красилась, съедала полбатона, запив чаем, и отправлялась на перекладных в театр в своём странном, почти маскарадном наряде. Вызывающем насмешки, вызывающем на бой, приглашающем к поцелую или туру вальса.


Я часто встречала её то в кафе на Моховой, то в букинисте на Литейном, то в театре, то на вечеринке  — девочку-служительницу культа красоты. Её видно было издалека: всегда театральные прически и грим, всегда, платья, словно для карнавала. Она похудела, избавилась от щёк и своего говора, пережила пару трагических любовных историй, вторично провалилась в университет. Ещё через год она всё же поступила,  неожиданно для всех и себя самой, в финансово-экономический, переехала в студенческое общежитие, отказалась от своих экзотических нарядов на каждый день, даже от имени Виолетта отказалась — оставалась ею только для своих, знавших её прежней: смешной щекастой девицей в самопальных платьях. Она окончила с отличием свой «финэк» (круглая отличница, я ж говорю), устроилась бухгалтером в крупную фирму, стала зваться Оксаной  Дмитриевной, вышла замуж, развелась, снова вышла замуж, родила дочь.


Когда может — раз или два в год, летает в Венскую или Миланскую оперу.


Дочку хотела назвать Виолеттой. Но назвала Надеждой. В честь мамы.